Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

Угощали Дмитрия в тот вечер щедро: тонко нарезанная сырая рыба с васаби, маринованные овощи, печёные каштаны, сладости из бобовой пасты. Между переменами блюд она развлекала гостя лёгкой игрой — что-то вроде застольной игры на быстроту реакции и находчивость, — и смеялась негромко, но искренне, когда Дмитрий, путаясь в словах, допускал забавные ошибки, впрочем, никогда не позволяя себе смеяться обидно.

Дмитрий, наблюдая за ней, ловил себя на мысли, что за всю свою прежнюю жизнь — жизнь до женитьбы, жизнь, казавшуюся теперь почти нереальной, будто приснившейся, — он не встречал женщины, что владела бы искусством делать мужчину желанным гостем, а не просто присутствующим человеком, с таким совершенством. Дело было не столько в красоте — хотя красота её была бесспорна, — сколько в том редком умении держать внимание, угадывать настроение, вести беседу так, чтобы собеседник чувствовал себя единственным важным человеком на свете. Ни одна из знакомых ему прежде женщин, вспоминал он, не обладала этим искусством в столь полной, отточенной годами мере; была в этом какая-то печальная и в то же время восхищавшая его мысль о том, сколько труда и лет ученичества стоит за лёгкостью, с которой Умэдзоно вела этот вечер.

Ночь опустилась на город, и в комнате, освещённой лишь тусклым светом бумажного фонаря, воцарился полумрак. Подогретое сакэ в маленьких фарфоровых чашечках, которое Умэдзоно подливала гостю, с той неспешной обходительностью, что превращала простое питьё в отдельный маленький ритуал. Напиток слегка дымился, отдавая тонким ароматом пропаренного риса и кедровой бочки. В очередной раз наполнив чашу, она не отдала её ему, а поднесла к своим губам, но лишь слегка прикоснувшись к гладкому краю, сделала крошечный глоток и подняла взгляд на Дмитрия. Её глаза, подведенные сурьмой, в полумраке казались невыразимо глубокими.

— В мире за пределами этих стен сейчас идет дождь, Дзимитори-сама? — её голос прозвучал как мягкий аккорд кото, низко и певуче, на изысканном придворном диалекте.

Дмитрий, ощущая, как от одного её взгляда перехватывает дыхание, ответил не сразу:

— Нет, Умэдзоно. На улице сухо и холодно.

Она слегка наклонила голову, и черепаховые шпильки в ее волосах отозвались едва уловимым, хрустальным перезвоном.

— Холод — хорошая вещь, — тихо произнесла она, поворачивая чашу в пальцах так, чтобы следы её алой помады из сафлора оказались с обратной стороны, а чистый край был обращен к нему. — Он заставляет людей искать тепло. Но большинство ищет его в огне, который сжигает. А здесь… мы учимся согреваться дыханием.

Она протянула ему чашу обеими руками. Это был ключевой момент: передача чаши из рук в руки обозначала, что она принимала его не как случайного покупателя, а как гостя своего сердца на эту ночь.

Дмитрий принял пиалу. Её пальцы на мгновение касались лакированного дерева вместе с его пальцами — это не было случайным задеванием, а выверенным, едва ощутимым касанием, от которого по коже пробежал мороз.

— Вы пьёте со мной, чтобы забыть свой мир, или чтобы создать новый? — спросила она, не сводя с него пристального взгляда.

— Чтобы узнать то, чего я никогда не знал, — честно ответил Дмитрий и поднёс чашу к губам.

Сакэ было мягким, пряным и обжигающим. Когда он сделал очередной глоток, почувствовал едва уловимый аромат дамасской розы и благовоний, оставшийся на краю чаши от ее прикосновения. Умэдзоно чуть заметно улыбнулась — уголками губ, почти не размыкая их, сохраняя аристократическую загадочность.

— Многие мужчины приходят сюда за победой, — произнесла она, забирая опустевшую чашу и наливая новую порцию. — Они привыкли брать, завоевывать, подчинять. Но истинная сладость не в том, чтобы взять. Истинная сладость — позволить себе утонуть.

Она снова налила напиток, но на этот раз не стала передавать чашу, а поднесла пиалу к его губам, придерживая её одной рукой, а пальцами другой невесомо прикоснулась к его подбородку, заставляя его замереть.

— Пейте, Дзимитори-сама. И оставьте все свои мысли за порогом. В этой комнате они вам не понадобятся.

После этого, под её неотрывным, гипнотизирующим взглядом и от тепла разливающегося по телу рису, Дмитрий ощутил, как тяжесть внешнего мира, напряжение и привычный мужской контроль растворяются без остатка. Беседа постепенно стихла, уступив место тишине иного рода — тишине, в которой Умэдзоно с прежней неспешной грацией отложила сямисэн, сняла верхний слой кимоно и, подойдя ближе, коснулась плеча Дмитрия жестом, не требовавшим слов. Полумрак комнаты был густым и пьянящим, как старое осакское вино. Дмитрий сидел на татами, боялся сделать лишний вдох и разорвать тончайшую паутину из запахов благовоний и шороха шёлка. Напротив него сидела девушка. Её белое, словно изваянное из слоновой кости лицо оставалось неподвижным, но в темных глазах отражались языки каминного пламени. Когда она медленно развязала внутренний шнур и верхнее тяжелое кимоно соскользнуло с её плеч, обнажив нежную, белеющую в полумраке шею, у Дмитрия перехватило дыхание.

Умэдзоно не отдавалась. Она вбирала его в себя. Её ласки не были хаотичным порывом страсти. Это была холодная, филигранная наука. Каждое прикосновение её гладких пальцев к его коже, каждый изгиб её тела под красным шёпотом исподнего кимоно казались выверенными веками. Она не двигалась навстречу — она увлекала за собой в глухую, сладостную бездну. В какой-то момент, когда её дыхание обожгло его шею, а тело отозвалось на его движение тонким, едва уловимым изнутри импульсом, Дмитрий почувствовал, как земля уходит из-под ног. Это было не просто удовлетворение плоти. Это было полное, абсолютное подчинение его разума её мастерству. Впервые в жизни он ощутил, что интимная близость может быть не утолением голода, а искусством, сравнимым с поэзией или смертельным поединком, где он был побеждён с первой же секунды — и не желал для себя иной судьбы.

Дальнейшее осталось в его памяти скорее чередой ощущений, чем связным воспоминанием: тепло жаровни, аромат благовоний, тлевших в маленькой курильнице у изголовья, тихий шелест ткани — и та удивительная, почти невесомая внимательность, с которой она читала его настроение, ни на миг не теряя своей мягкой властности хозяйки этого вечера. Утром, вспоминая случившееся, Дмитрий не находил в себе ни стыда, ни вины — лишь чувство, будто он на одну ночь заглянул в мир, устроенный по правилам куда более тонким и продуманным, чем всё, что он знал прежде, — мир, где даже мимолётная близость была возведена