Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

Феррейра улыбнулся и покачал головой.

— Не забивай голову лишним, Дзимитори. Таю привыкли к гостям, которые не знают всех тонкостей; она сама направит беседу. Главное — будь почтителен, не фамильярен и не проявляй нетерпения. А если ты совсем растеряешься, скажи: «Этот вечер останется в моём сердце как самое прекрасное, что случалось со мной в Японии». Это комплимент, который поймут даже без перевода.

Они разошлись, а Дмитрий долго ещё сидел у себя в комнате, глядя на дрожащий огонёк масляной лампы и прокручивая в памяти наставления священника. За окном слышался негромкий гул постоялого двора — где-то смеялись, где-то перекликались слуги, где-то стучали по дереву сандалии поздних путников. Он вдруг остро ощутил, как далеко ушёл от своего прежнего мира, где подобные ночи не были бы обставлены такой тщательной подготовкой, где всё решалось быстрее и проще. Но в этой чуждой, почти театральной сложности было что-то, что начинало ему нравиться: она требовала от человека собранности, уважения к чужому труду и готовности учиться — качеств, которые он, сам того не ожидая, приобрёл здесь, в этой стране, за эти долгие месяцы.

Наутро кортеж двинулся дальше. Дорога по-прежнему тянулась через холмы и рисовые поля, и Дмитрий, сидя в седле рядом с Феррейрой, продолжал впитывать его рассказы: о том, как японцы относятся к времени, о праздниках, о том, почему даже нищий крестьянин всегда держит перед домом ветку сакуры или хризантемы — как знак того, что красота важнее сытости. И в этих разговорах, в этом неторопливом движении на восток, в тихом стуке копыт по утрамбованной земле, он постепенно начинал чувствовать, что не просто учится выживать в этом мире, но начинает его понимать — и, быть может, даже принимать таким, каков он есть.

Одежда на Дмитрие тоже переменилась. Перед отъездом в Эдо, Сигэнорри распорядился выдать своему мастеру новое платье — из уважения к собственной чести: негоже было являться ко двору с прислугой, одетой хуже последнего слуги захудалого дома. Новое кимоно было сшито из плотного шёлка тёмно-синего, почти индигового цвета, с едва заметным геометрическим узором, вытканным более тёмной нитью того же оттенка — узор проступал только при определённом свете, придавая ткани скромную, но несомненную роскошь. Пояс-оби был подобран контрастного серого цвета с тонкой серебристой нитью по краю. Поверх кимоно полагалась лёгкая накидка-хаори без рукавов, застёгивавшаяся спереди на шнурок, — тоже тёмная, но с еле различимым фамильным знаком дома Сигэнори, вышитым на спине: честь, которую сам даймё специально пояснил Дмитрию, чтобы тот понимал её значение и не думал, будто это простая случайность портного.

Когда Дмитрий впервые надел новое платье, он невольно провёл ладонью по рукаву, ощущая непривычную мягкость и плотность дорогой ткани, и поймал себя на странном чувстве: человек, полтора года назад чинивший заборы в родной деревне двадцать первого века, теперь стоял в одеждах, достойных приближённого феодала. Мысль эта то забавляла его, то вызывала лёгкое, почти суеверное беспокойство — слишком быстро и слишком далеко унесла его судьба от всего, что было прежде.

Замковый город, где даймё остановился на несколько дней перед последним отрезком пути до Эдо, оказался куда крупнее любого поселения, какое Дмитрий видел прежде. Здесь были целые кварталы ремесленников — кузнецов, гончаров, ткачей; торговые ряды, где продавали всё — от риса и рыбы до заморских редкостей, привезённых через Нагасаки; и особый квартал увеселений, обнесённый собственной стеной и воротами. Сигэнорри, остановившись в лучшей гостинице, действительно устроил для Дмитрия тот самый вечер. Отец Феррейра сам проводил его до дверей агэя, ещё раз повторив наставления, и уже в последний момент, когда Дмитрий собрался переступить порог, шепнул ему по английски: «Да благословит тебя Господь, сын мой. Наслаждайся этим даром, но помни: он дан тебе не просто так. Всё, что ты здесь увидишь и услышишь, может однажды стать оружием в руках того, кто умеет пользоваться красотой».

Сигэнорри оплатил ему вечер в обществе одной из самых уважаемых куртизанок города, носившей титул таю — высшей ступени в строгой иерархии этого мира, ступени, доступной лишь единицам, прославленным не только красотой, но искусством беседы, музыки, каллиграфии и утончённого обхождения. Дмитрия проводили в просторную комнату с раздвижными перегородками-сёдзи, украшенную свитком с изображением осенних клёнов и низкой лакированной жаровней, на которой уже грелся чайник. Не прошло и получаса, как за стеной послышался шум — предупреждение о прибытии гостьи. Она вошла в сопровождении двух молодых учениц-девочек, несущих шлейф её многослойного кимоно, — и Дмитрий, повидавший к тому времени немало нарядов, всё же не смог сдержать удивления. Наряд таю состоял из нескольких слоёв тончайшего шёлка, каждый чуть выступал из-под предыдущего у ворота и рукавов, являя взгляду сложную гамму оттенков — от глубокого бордового до нежно-золотистого; широкий, богато расшитый пояс оби был завязан спереди пышным узлом — знак её высокого статуса, отличавший таю от женщин низших разрядов, завязывавших пояс сзади. Волосы её были уложены в сложную причёску, украшенную гребнями и шпильками с подвесками, тихо позвякивавшими при каждом движении головы. Лицо было набелено по обычаю того времени, брови подрисованы высоко на лбу, губы тронуты алой помадой — лишь на нижней губе, по моде, которую Дмитрий счёл странной, но не лишённой своеобразного изящества.

Звали её Умэдзоно — ( в переводе с японского «Сад сливы»). Она поклонилась ему с той плавной, отработанной грацией, что достигается годами обучения, и, опустившись на колени напротив низкого столика, первым делом занялась чайной церемонией — неспешно, сосредоточенно, ни на миг не теряя достоинства движений. Дмитрий, помнивший немногое о чайных церемониях из того, что читал и смотрел про Японию в своей прежней жизни, поймал себя на том, что зачарованно следит за её руками — за тем, как точно, без единого лишнего жеста, она поворачивает чашу, как рассчитан каждый наклон запястья.

За чаем последовала беседа — и здесь Умэдзоно показала себя истинной мастерицей своего искусства. Она расспрашивала гостя о его родине с неподдельным, как показалось Дмитрию, любопытством, ловко переводя разговор с одной темы на другую всякий раз, когда чувствовала, что собеседник теряется или устаёт; она процитировала несколько строк известного стихотворения о цветении сливы — в честь собственного имени, — и хотя Дмитрий уловил от силы половину смысла, музыка самих слов, произнесённых её низким, чуть хрипловатым голосом, оставила у него сильное впечатление. Позже она взяла сямисэн — трёхструнный инструмент с длинным грифом — и сыграла медленную, печальную мелодию, аккомпанируя собственному негромкому