Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

владениями, значило порой не меньше, чем воля самого сёгуната. В депеше этой, составленной его личным писцом убористым, аккуратным почерком на плотной рисовой бумаге, Сигэнори подробно, но сдержанно изложил обстоятельства ночного нападения: отряд из пятнадцати человек, вооружённых на манер школы Кога, попытался под покровом темноты сжечь возводимые на южной границе укрепления и убить чужеземного мастера, руководившего строительством; нападение было отбито силами немногочисленной охраны и самих строителей, ни один из нападавших не сдался живым. Далее, тщательно подбирая слова, даймё писал, что не может назвать перед советом прямого виновника без бесспорных доказательств, — но что близость его южных границ к землям клана Такаги, давняя история пограничных споров между их родами и то обстоятельство, что именно возводимые Сигэнори укрепления должны были в скором времени лишить соседний клан удобного повода для притязаний на спорную полосу земли, заставляют его высказать совету свои подозрения, сколь бы осторожно они ни были сформулированы. Он просил старейшин иметь эти обстоятельства в виду, если впредь до них дойдут иные вести о беспокойстве на южной границе, и уведомлял, что намерен впредь удвоить бдительность, не давая, впрочем, повода думать, будто сам готовит ответное нападение или намерен нарушить хрупкое равновесие между соседними владениями. Депеша заканчивалась заверением в неизменной верности Сигэнори интересам провинции и готовности впредь держать совет в известности о любых новых происшествиях.—Запечатав свиток фамильной печатью с изображением сакакибаровского герба, Сигэнори вручил его одному из самых доверенных и быстрых гонцов с наказом не мешкать в пути и передать послание лично в руки старшему из старейшин, минуя посредников, — дело было слишком деликатным, чтобы доверять его случайным ушам на постоялых дворах вдоль дороги. Кадзуо, узнав об отправке депеши, заметил своему господину, что подобный шаг, при всей его осторожности, всё же приоткрывает противнику часть их карт — Такаги, узнав рано или поздно о содержании письма, поймёт, что его подозревают, — но Сигэнори лишь покачал головой в ответ.

— Пусть знает, — произнёс он меланхолично. — Пусть знает, что за его тенью следят даже те, чьё слово он не в силах ни купить, ни запугать. Иногда одна лишь тень подозрения способна связать руки вернее, чем прямое обвинение, которое ещё нужно доказать.

Тем временем, пока в самом ущелье день за днём вырастала новая, более хитрая и более защищённая от огня линия обороны, а по дорогам провинции скакал гонец с осторожно составленной депешой, для самого Дмитрия жизнь понемногу выстраивалась в новый, непривычный, но всё же поддающийся какому-то распорядку уклад. Свободного времени у него, впрочем, оставалось немного — дни его по-прежнему были заполнены до отказа: обход укреплений, разговоры через Феррейру, споры с плотниками о наклоне кольев, толщине глиняной обмазки и ряд других мелких бытовых моментов,— но в те редкие часы, что выпадали ему поздним вечером, перед тем как усталость окончательно валила его с ног на циновку в холщовом шатре, он старался тратить не на праздный отдых, а на то, что смутно ощущал как единственную настоящую защиту от чувства полной, пугающей растерянности перед этим чужим, незнакомым миром, — на понимание того, в какую страну забросила его судьба. Каждый вечер, покуда хватало масла в лампе и сил в отяжелевших от дневного труда руках, он доставал припасённый обрывок рисовой бумаги и, вспоминая уроки отца Феррейры, старательно, пусть и коряво, выводил заново кандзи, которым его успели научить, — не столько ради красоты письма, в которой он, конечно, не мог тягаться даже с самым скромным деревенским школяром, сколько ради того, чтобы простое, механическое повторение знаков помогало ему удержать в памяти всё новые и новые слова чужого языка. Феррейра, навещавший ущелье теперь едва ли не через день, стал для него не только переводчиком, но и своего рода учителем-собеседником: за короткими минутами отдыха у костра он рассказывал Дмитрию то о принятых при дворе даймё степенях поклона — как низко и в какую сторону следует склоняться перед человеком того или иного положения, чтобы не показаться ни излишне дерзким, ни, напротив, униженно раболепным, — то о разнице между буддийскими и синтоистскими обрядами, объясняя, отчего похороны Юки провели именно так, а не иначе, и почему для местных крестьян важно было отделить её могилу невысокой оградкой от прочих погибших — не в знак пренебрежения к остальным, но чтобы почтить особо ту, чей крик спас жизнь многим.

Именно смерть Юки, как ни горько было Дмитрию признаваться в этом даже самому себе, заставила его особенно жадно расспрашивать Феррейру о местных представлениях о смерти и загробной участи человека — о синтоистских верованиях в духов предков, о буддийском учении о перерождении, о том, отчего простые крестьяне здесь не боятся смерти так, как боялись её в его прежней жизни, а скорее опасаются не выполнить перед ней положенный долг, оставить незавершённым дело чести или заботы о близких. Он не мог сказать, что вполне понял или, тем более, разделил эти представления, — слишком силён был в нём отпечаток совсем иного, куда более прагматичного взгляда на мир, — но само стремление понять, за что и как именно молятся эти люди, склоняясь у наспех поставленного деревянного столбика над свежей могилой, помогало ему хоть немного примириться с собственной, невольной причастностью к чужой смерти.

Иногда, в те редкие вечера, когда работа позволяла ему ненадолго отлучиться из ущелья и добраться до деревни, где по-прежнему жила приютившая его когда-то Мидори, он заставал её за приготовлением ужина и, пока она хлопотала у очага, старательно, хоть и не без труда, пытался вести с ней короткий разговор на её родном языке — не столько ради самих слов, сколько ради того особого, почти домашнего ощущения, что рождалось от самой попытки говорить на языке этой земли без посредника. Мидори, поначалу посмеиваясь над его акцентом и путаницей падежных окончаний, со временем стала поправлять его всё серьёзнее, будто и сама увлеклась ролью терпеливой наставницы, а однажды, к немалому удивлению Дмитрия, показала ему, как правильно заваривать и подавать чай по местному обычаю — неторопливо, вдумчиво, с особым вниманием к каждому движению рук, — объяснив, что для здешних людей чаепитие это не просто утоление жажды, а маленький, но важный обряд собранности духа, к которому стоит относиться с должным уважением, кем бы ты ни был, гайдзином или урождённым японцем.

Порой, лёжа без сна в своём шатре и глядя в тёмный полог над головой, Дмитрий ловил себя на мысли, что дни его здесь, при всей