Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

их тяжести, страхе и внезапных вспышках насилия, обрели вдруг некое подобие смысла, какого ему прежде, в прежней его жизни, вечно не хватало за суетой заказов, ипотечных платежей и усталых будней. Он вспоминал жену Елену, дочерей, чью смерть он не видел воочию, а значит просто для себя решил, что они спаслись и живут в той другой реальности, так было легче, чем считать, что они все мертвы. И в такие моменты чувствовал привычную уже, тупую, ноющую тоску по ним, — но вместе с этой тоской в нём всё крепче укоренялось и иное чувство: осознание того, что здесь, в этом чужом, суровом и по-своему прекрасном мире, от его собственных рук и головы теперь по-настоящему зависят жизни десятков, если не сотен людей, — а значит, отступать, опускать руки или предаваться одному лишь горю было попросту нельзя. И потому, засыпая, он всякий раз давал себе одно и то же безмолвное обещание: выучить ещё сотню слов, понять ещё один обычай, придумать ещё одну хитрость против огня и вражеского клинка — не ради славы и не ради благодарности даймё, а ради того простого, но неотступного чувства долга перед людьми, которые, сами того не зная, стали для него, гайдзина с другого края света, единственной настоящей семьёй в этом времени и месте.

Глава 19

Подарок дайме

Прошло без малого пять месяцев с того дня, когда последний ров на границе владений был вырыт и облагорожен в соответствии с военным искусством, а последняя потайная яма-ловушка накрыта дёрном так искусно, что даже сам Дмитрий, зная её точное расположение, с трудом находил взглядом едва заметную неровность почвы. Укрепления были закончены. Три линии земляных валов, скрытые частоколы, замаскированные волчьи ямы с кольями, узкие проходы между насыпями, простреливаемые с обеих сторон, — всё это превратило прежде уязвимую границу во владение, штурмовать которое означало платить за каждую сотню шагов десятками жизней. Гонцы, посланные Сигэнори к соседям для проверки слухов, вернулись с одними и теми же донесениями: недружественные кланы, прежде поглядывавшие на эти земли с нескрываемым интересом, теперь при одном упоминании о «плотницких хитростях гайдзина» предпочитали искать добычу в других, менее защищённых пределах, во всяком случае 'пока".

Сигэнори лично объехал границу в сопровождении старших самураев и самого Дмитрия, останавливаясь у каждого укрепления, задавая вопросы, любовно похлопывая толстые основания брёвен. К исходу третьего дня осмотра даймё, стоя на возвышении, откуда открывался вид сразу на две линии обороны, произнёс:

— Благодарю тебя Дзимитори-сан, ты действительно отличный плотник и ещё раз подтвердил свой высокий статус. Теперь, если кто-то попытается атаковать нас, то увязнет здесь на недели, а то и может месяцы, не пройдя дальше первой линии, и заплатит за каждый шаг такую цену, что откажется от самой мысли о вторжении.

Довольство даймё было столь велико, что он объявил о поездке в Эдо — не только с инспекцией дел клана при сёгунском дворе, но и с визитом вежливости к родственным и союзным домам. Дмитрия он решил взять с собой — как личного мастера, а если называть вещи прямо, как диковинную и полезную часть своей свиты, которой не грех было щегольнуть перед столичными знакомыми.

Сборы заняли три дня. Свита даймё насчитывала более сорока человек: личная охрана, носильщики паланкина, слуги, чиновник для ведения записей и переписки, повар, и, разумеется, Дмитрий, которому впервые в жизни предстояло увидеть большую дорогу — Токайдо, знаменитый тракт, соединявший Эдо с западными провинциями. Когда уже всё было готово к выступлению, в лагере неожиданно появился отец Луиш Феррейра — запыхавшийся, но с неизменной улыбкой на худом лице. Он пояснил, что намерен сопровождать кортеж до Эдо по делам своей миссии: в столице у него были встречи с иезуитскими братьями из других провинций, а кроме того, он хотел лично представить чужеземца некоторым влиятельным лицам, которые могли бы помочь ордену в распространении веры на севере страны. Сигэнори, оценив такую дипломатическую поддержку, не стал возражать, тем более что присутствие священника могло придать дополнительный вес его собственным переговорам.

С отцом Феррейрой отправились и десять его послушников — обращённых в христианство японцев, облачённых в одинаковые длинные рясы тёмно-серого цвета, плотно подпоясанные верёвками, с деревянными крестами на груди. Они шли пешком, выстроившись в колонну по двое, с сумками за плечами и посохами в руках, и их размеренный шаг, почти не нарушаемый разговорами, придавал всей процессии что-то почти монашеское, отрешённое от мирской суеты. Феррейра и Дмитрий, напротив, ехали верхом на невысоких, но крепких лошадях, держась неподалёку от паланкина даймё, чтобы при необходимости быть под рукой.

Дорога поразила его с первых же часов пути. Токайдо оказался широкий, утоптанный до каменной твёрдости тракт, вдоль которого через равные промежутки стояли посадки криптомерий — высоких, стройных деревьев, чьи кроны смыкались над дорогой, даря путникам тень в жаркие часы. Через каждые несколько ри — (японская мера расстояний) — попадались почтовые станции, частные академические школы (дзюку), вокруг которых теснились постоялые дворы, лавки, чайные домики. По обочинам то и дело встречались каменные столбы с высеченными иероглифами, указывавшими расстояние до ближайшего города и имена местных управителей.

— Чувствуешь разницу, Дзимитори? — спросил Феррейра, когда они ненадолго остановились напоить лошадей у придорожного ручья. — В Европе такие дороги строят римляне, да и то редко где сохранилась подобная ширина и ровность. Здесь же, в Японии, дороги поддерживают в порядке все, от крестьян до даймё, потому что каждый знает: по ним идут послы, гонцы, торговцы, и от того, как быстро дойдёт весть или товар, зависит и оброк, и война. Сёгун лично следит за состоянием трактов — это его способ держать страну в узде: если дороги в порядке, значит, порядок и в головах.

Дмитрий, прислушиваясь к его словам, вдруг уловил себя на том, что понимает почти всё, что говорит священник, даже когда тот, увлекаясь, переходил на японский, перемежая его португальскими и английскими вставками. За прошедшие месяцы язык перестал быть для него глухой стеной; он теперь мог не только отвечать на простые вопросы, но и сам задавать их, пусть и с заметным акцентом, пусть путая иногда окончания и падежи. Он помедлил, подбирая слова, и ответил тоже по-японски, стараясь говорить чётко:

— Да, Феррейра-сама, я вижу. Здесь всё продумано, как в хорошем столярном деле — каждая деталь на своём месте. Но скажите, почему в стране, где так много внимания уделяют дорогам, крестьяне всё равно ходят