Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

Наутро, когда бледный свет только-только заглянул в сёдзи, Умэдзоно поднялась первой — и то, как она собиралась, само по себе оказалось отдельной, безупречно выверенной церемонией. Ученицы, ждавшие за дверью, вошли неслышно, помогли ей облачиться в дневное кимоно — куда более скромное, чем вечерний наряд, — заново уложили волосы, стёрли ночную бледность пудры влажным полотном и подкрасили лицо заново, но уже иначе, сдержаннее. Умэдзоно поклонилась Дмитрию с тем же достоинством, что и накануне вечером, — ни тени фамильярности, ни намёка на близость минувшей ночи в её манере не читалось, — и произнесла несколько вежливых слов прощания, пожелав ему благополучного пути и успехов в изучении здешнего языка, чем невольно тронула его: значит, она заметила его усилия и сочла нужным отметить их напоследок. Дмитрий, помнивший наставления отца Феррейры о достоинстве и сдержанности, поклонился в ответ настолько правильно, насколько сумел, стараясь не выдать волнения, — и лишь много позже, уже идя по дороге назад, к резиденции даймё, поймал себя на мысли, что вечер этот, при всей его мимолётности, оставил в нём странное, тихое чувство благодарности — не за саму близость, а за то достоинство и мастерство, с каким всё это было устроено, и за то, что здесь, в этом чужом и всё ещё во многом непонятном ему мире, даже подобные вещи умели облекать в форму подлинного искусства.

Глава 20

Дорога в Эдо

Кортеж покинул замковый город на рассвете третьего дня, когда небо на востоке только начинало розоветь, а утренний туман ещё стелился над рисовыми полями, делая очертания дальних холмов размытыми и призрачными.

Дмитрий ехал рядом с отцом Феррейрой, который, несмотря на свою не очень удобную для путешествий одежду и долгую дорогу, держался в седле с завидной прямотой, лишь изредка позволяя себе чуть ссутулиться, когда думал, что никто не смотрит. Они беседовали о разном — о храмах, встреченных на пути, о разнице в обычаях между восточными и западными провинциями, о том, как устроена торговля в этих краях, — но Дмитрий заметил, что священник то и дело поглядывает вперёд, туда, где покачивался на плечах носильщиков роскошный паланкин даймё, и в его взгляде читалась сдержанная, но явная настороженность человека, знающего больше, чем говорит вслух.

— О чём вы думаете, святой отец? — спросил Дмитрий, стараясь держать свою лошадь рядом с его.

— Думаю о том, Дзимитори, — ответил тот после недолгой паузы, — что Сигэнорри-сама вчера вечером, перед тем как мы покинули город, обмолвился, что желает поговорить с тобой лично, наедине, как только позволит дорога. Похоже, ему важно услышать твой отзыв о том вечере, что он для тебя устроил.

Дмитрий ощутил, как внутри шевельнулась лёгкая неловкость, смешанная с благодарностью. Он уже понял к тому времени, что в этом мире даже самый щедрый дар никогда не был просто даром — за ним всегда стоял расчёт, намерение, воля господина, и потому отказ от подарка или недостаточно восторженная благодарность могли быть истолкованы как оскорбление. Но в данном случае, вспоминая ту ночь, проведённую в обществе Умэдзоно, он не находил в себе ни тени желания кривить душой: вечер этот действительно был для него чем-то небывалым, не имевшим аналогов в его прежней жизни, где близость была либо поспешной и неловкой, либо привычной и предсказуемой, но никогда — искусством.

Ждать пришлось недолго. Когда кортеж остановился на дневной привал у подножия невысокого холма, где под сенью старой криптомерии был разбит временный лагерь, к Дмитрию подошёл один из телохранителей даймё и, поклонившись, жестом пригласил следовать за ним. Его провели к небольшому шатру из плотной шёлковой ткани, что был разбит чуть в стороне от основных палаток, — здесь, на свернутых в несколько слоёв циновках, сидел Сакакибара Сигэнори, облачённый в простое дорожное кимоно тёмно-серого цвета, без парадных украшений, но с неизменным веером в руке. Рядом с ним, на небольшом бамбуковом столике, стояли две чашки с чаем и блюдо с сушёными сливами. Сигэнори жестом указал Дмитрию присесть напротив, и тот, помня наставления Феррейры о правильном поведении, опустился на колени с той долей сдержанной неловкости, что всё ещё была свойственна ему в таких церемониальных моментах, но уже не вызывала прежнего чувства полной беспомощности. Даймё некоторое время молчал, рассматривая его с той спокойной, оценивающей внимательностью, с какой смотрят на вещь, в которую вложены немалые средства и хотят убедиться, что вложение оказалось не напрасным.

— Дзимитори-сан, — начал он наконец, и голос его, как всегда, был ровным и неторопливым, но в нём, как показалось Дмитрию, проскальзывала лёгкая, едва уловимая насмешка — не злая, скорее добродушная, какая бывает у старшего, наблюдающего за младшим, который только начинает постигать тонкости жизни, — я слышал, что ты провёл незабываемую ночь в обществе таю Умэдзоно. Мне любопытно узнать, оправдала ли она твои ожидания. Всё ли девушка делала правильно? Понравилось ли тебе то, что ты увидел? Не было ли чего-то, что тебя смутило или разочаровало?

Дмитрий, хотя и был готов к подобному вопросу, всё же на миг задумался, собираясь с мыслями. Он понимал, что его ответ здесь — не просто личное мнение, а отчёт о том, как был потрачен дар господина. Поэтому он постарался, насколько позволял его ещё несовершенный японский, а там, где не хватало слов, помогал себе жестами и теми немногими английскими фразами, какие знал, — сказать всё так, чтобы даймё понял его искреннюю благодарность и восхищение.

— Сигэнори-сама, — произнёс он, низко кланяясь, — я не нахожу слов, чтобы выразить мою благодарность за этот невероятный подарок. В моей стране, в том мире, откуда я родом, у женщин нет таких утончённых манер, такого искусства беседы и внимания к гостю, какое я увидел у Умэдзоно. В моём мире всё проще, быстрее, грубее. А здесь, в этой стране, я впервые понял, что близость может быть не просто телесным удовлетворением, но и разговором души, искусством, которое требует долгих лет обучения. Умэдзоно была безупречна — от её приветствия до последнего жеста на прощание. Я чувствовал себя не просто гостем, а человеком, которого умеют ценить и понимать без лишних слов. Это был для меня не только отдых, но и урок — урок того, как много может значить внимание к другому человеку.

Сигэнорри слушал с лёгкой, понимающей улыбкой, и когда Дмитрий закончил, одобрительно кивнул, будто услышал именно то, что хотел.

— Хорошо, Дзимитори-сан.