Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

оттолкнул того от себя. Тело упало, как подкошенное. Вытаскивать своё оружие из тела не было времени, поэтому Дмитрий подхватил с земли меч, выпавший из руки убитого. Меч этот, был коротким и потяжелее самурайской катаны, судя по всему, принадлежал не самому разбойнику, а какому-то павшему ранее самураю из охраны. Клинок в руке лежал непривычно — тяжелее долота, но легче рубанка, с балансом, вовсе не похожим на плотницкий инструмент, — и всё же, сжимая рукоять, Дмитрий с удивлением поймал себя на том, что руки его, столько лет отмерявшие вес и центр тяжести бруса и доски, безошибочно нащупывают точку равновесия и в этом чуждом орудии. Ещё один противник, только что зарубивший одного из телохранителей даймё, бросился на него с высоко поднятым над головой мечом и яростным воплем; Дмитрий, не успевая парировать классическим приёмом, которого попросту не знал, сделал то единственное, что подсказало ему плотницкое чутьё, — не отбил удар, а ушёл с линии атаки коротким, почти танцевальным шагом в сторону, своим мечом сбивая удар противника, как уходят от соскочившего с верстака инструмента, — и, воспользовавшись тем, что тот по инерции пронёс клинок мимо цели, рубанул наискось, целясь не в тело, а в вооружённую руку. Удар пришёлся точно по предплечью, чуть выше запястья, — Дмитрий даже не успел осознать, что он увидел: остро заточенная сталь словно нож сквозь мягкое масло прошла по руке противника, ему даже на мгновение показалось, что ничего не произошло, когда в ту же секунду, предплечье с занесённым мечом отлетело в сторону, и разбойник, взвыв, повалился на колени, зажимая культю из которой начала хлестать кровь. Не давая себе времени осмыслить содеянное, Дмитрий обернулся к паланкину — и увидел, что Сигэнорри, вылез из него, обнажил свой меч и тоже решил принять участие в битве, лихо отправив к праотцам сразу нескольких нападающих. Самураи из свиты заметив сражающегося господина, тут же бросились к нему создавая вокруг него плотное живое кольцо и таким образом двигаясь и отражая атаки. Схватка продлилась от силы четверть часа, но показалась Дмитрию куда более долгой — время в бою, как он успел заметить, текло иначе, растягиваясь до бесконечности в иные секунды и сжимаясь до неразличимого мига в другие. Уцелевшие разбойники, потеряв не менее семи человек убитыми и не меньше стольких же ранеными, отступили в заросли так же стремительно, как появились, оставив на дороге тела, брошенное оружие и лужи крови, быстро впитывавшиеся в сухую осеннюю землю.

Когда всё утихло, Сигэнорри с окровавленным мечом осмотрел поле короткой стычки, убедившись, что Дмитрий жив и не ранен, он коротко кивнул ему. Раненых тут же добили без всяких церемоний, причём и своих и чужих, сбросив их тела с дороги вниз. К нему подошёл отец Феррейра, какой был бледен, как полотно, но старался не показывать свой страх, его руки судорожно перебирали чётки, а губы шептали слова молитвы на латыни. Его послушники и он сам лишённый оружия, вынуждены были присесть возле повозки во время нападения, ожидая чем всё закончится.

— Дзимитори, ты вёл себя как настоящий воин. Если б ты спрятался с нами, никто не осудил бы тебя. Ты не самурай, у тебя нет оружия, поэтому не обязан был вмешиваться в битву. Но ты показал, что у тебя сильный дух, ты защитил даймё, ты спас жизни его воинам…это благородный поступок и он не забудется.

— Бросьте, святой отец. Я поступил, как любой нормальный мужчина, не вижу здесь ничего особенного. На кону стояли не только жизни ваша и даймё, но и моя тоже, а я ею очень дорожу знаете ли. Меня больше интересует, почему раненых и своих, и чужих добивают?

— Такие порядки здесь. Вести раненых не на чем, оставить тут и прислать за ними потом повозку— слишком долго, они помрут раньше чем она приедет. Помнишь я говорил тебе про Бусидо? Это путь воина. Самурай всегда готов к смерти и не боится её. Для него большая честь умереть за господина в бою и то, что его раненого добили, это не умаляет его заслуги. Семьи погибших получат от Сигэнорри материальные компенсации за них, так это здесь устроено.

Вечером того же дня, когда кортеж, ускорив шаг, добрался наконец до ближайшей почтовой станции и расположился на ночлег, даймё созвал уцелевших старших самураев и в их присутствии официально объявил свою волю: отныне Дмитрий приближается к его особе не просто как наёмный мастер, но как доверенное лицо при дворе, со статусом, приравненным к асигару — личному оруженосцу и телохранителю знатного дома. В знак этого возвышения ему даровалось право носить один меч — честь, которой прежде простолюдин, будь он хоть трижды искусным мастером, добиться попросту не мог; ношение оружия было привилегией, отделявшей воинское сословие от прочих столь же строго, как цвет платья или манера речи. Сигэнорри торжественно извлёк из своих личных запасов короткий меч в ножнах и держа его поперёк одной рукой протянул ему. Дмитрий ощущая всей кожей торжественность момента, сел на колени перед ним и со всеми церемониальными знаками, какие успел выучить, благовейно принял двумя руками низко поклонившись. После встал и слегка волнуясь засунул себе за пояс. Теперь его должны были именовать, как Дзимитори-доно — новый статус какой ему позволял быть равным среди воинов и соответственно делал вассалом Сигэнорри со всеми вытекающими отсюда для него привилегиями. И хотя между ним и самураями ещё была дистанция, он стал на одну ступеньку выше чем был до этого. Старшие самураи, присутствовавшие при этом объявлении, восприняли новость сдержанно, но без явного неудовольствия — многие из них видели своими глазами, как чужеземец не струсил и не прятался вместе со священником, а принял с риском для своей жизни участие в битве. Один из ветеранов охраны, седой воин по имени Хиконодзё, прежде относившийся к Дмитрию с плохо скрываемым недоверием, в тот вечер подошёл к нему сам, молча протянул чашу сакэ и, не говоря лишних слов, коротко кивнул — жест, значивший в устах этого немногословного человека больше, чем длинная речь.

Прошло ещё три дня, прежде чем кортеж, миновав знакомые уже холмы и долины, вновь приблизился к границам родных земель Сигэнори. Вдоль дороги, насколько хватало глаз, тянулись ухоженные рисовые поля, крестьянские дома, и даже издалека уже можно было различить очертания тех самых укреплений, которые Дмитрий строил последние месяцы. Сердце его на миг сжалось — не от страха, а от странного чувства возвращения,