Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

К исходу зимы, как уже отмечалось, Дмитрий мог держаться на равных с менее опытными самураями гарнизона, но теперь Мацудайра требовал большего — не просто устойчивости в бою, а той отточенности движения, которая отличает подлинного мастера от способного новичка. Целыми днями, когда не было других обязанностей, Дмитрий по многу раз повторял одни и те же связки ударов, доводя их до автоматизма, покуда рука уже сама, без участия рассудка, находила верный угол замаха и нужное усилие в кисти. Ладони его, прежде знавшие лишь рубанок, стамеску да тяжесть плотницкого молотка, теперь покрылись новыми, непривычными мозолями — от рукояти меча, от бамбукового синая, — и он, разглядывая их вечерами при свете масляной лампы, не без внутренней гордости отмечал, как тело его постепенно превращается в тело воина, не переставая при этом быть телом мастерового человека. Короткий меч, полученный им из рук самого Сигэнори в тот памятный день, когда даймё пожаловал ему право ношения оружия, Дмитрий носил теперь с чувством, которое сам он затруднялся бы выразить одним словом. Здесь смешивались и гордость — оттого, что варвар, пришелец без роду и племени, удостоился чести, недоступной большинству рождённых в этой стране простолюдинов, — и странная, почти суеверная почтительность, с какой он относился к самому предмету, будто это была не просто хорошо откованная сталь, а нечто одушевлённое, несущее на себе отпечаток всей многовековой воинской традиции, в которую его так неожиданно и без спроса вписала судьба. Он помнил, как первые недели после церемонии то и дело ловил себя на желании коснуться рукояти рукой — не из готовности выхватить клинок, а просто чтобы убедиться, что меч на месте, что этот кусок стали за поясом ему не приснился, — и лишь спустя месяцы это ощущение изумления перед собственным новым статусом притупилось, уступив место более спокойному, обжитому чувству, какое бывает у человека, давно привыкшего к обручальному кольцу на пальце. Но полностью оно так и не исчезло: всякий раз, поутру, затыкая меч за оби на поясе, привычным, но всё ещё не до конца автоматическим движением, Дмитрий чувствовал лёгкий укол ответственности — не столько за собственную жизнь, сколько за то доверие, какое оказал ему даймё, поставив чужеземца вровень, пусть и не полностью, с прирождёнными воинами этой земли. Именно эта ответственность, а вовсе не тщеславие, и подтолкнула его в один из тёплых апрельских вечеров обратиться к Мацудайра-сэнсэю с просьбой, которую он давно обдумывал, но не решался высказать.

Застав старого мастера в одиночестве в тренировочном дворике, когда тот, отпустив прочих учеников, неспешно протирал промасленной тряпицей клинок собственного меча, Дмитрий, склонив голову в положенном поклоне, заговорил — сбивчиво поначалу, но после таки сумев изложить свою мысль.

— Сэнсэй, — сказал он,— я благодарен вам за науку, какую вы мне даёте. Но чем дальше, тем яснее я понимаю: один меч в настоящем бою — вещь ненадёжная. Если клинок сломается, если противников будет несколько, если придётся драться в тесноте или, напротив, на расстоянии — что тогда? Я хотел бы просить вас научить меня и другому оружию, каким владеют здешние воины. Не для того, чтобы стать мастером во всём сразу, — этого я не прошу, — но чтобы у меня в руках, случись нужда, была хоть какая-то основа, а не полная растерянность.

Мацудайра Гэнъэмон выслушал его, не прерывая, и долго молчал, продолжая неторопливо водить тряпицей по лезвию, будто вопрос требовал не немедленного ответа, а обдумывания, достойного самого клинка. Наконец он отложил меч в сторону и произнёс — коротко, как и подобало человеку его нрава:

— Разумная мысль. Немногие из моих учеников додумываются до неё сами, полагаясь на то, что меч решит всё. Катана— оружие чести и последнего рубежа, но битва редко складывается так, чтобы решить её одним клинком.

С этого дня к обычным занятиям кэндзюцу прибавились новые уроки, и Дмитрий с прежним усердием, помноженным теперь на любопытство мастерового, привыкшего разбираться в устройстве любого инструмента, принялся осваивать иные виды оружия, каким владели самураи и рядовые воины клана. Первым по настоянию сэнсэя стало копьё-яри — оружие, которое, как объяснил старый мастер, решает исход большинства настоящих сражений куда чаще, чем меч: длинное древко, увенчанное узким, гранёным наконечником, позволяло держать противника на расстоянии, работать в строю плечом к плечу с товарищами и одинаково годилось, что знатному самураю, что простому пехотинцу-асигару. Дмитрий, привычный к работе с длинными рукоятями топоров и черенками разного плотницкого инструмента, довольно быстро освоил основы обращения с яри, хотя Мацудайра неизменно отмечал, что чувство дистанции у него пока хромает — привычка к близкой, почти интимной работе с деревом плохо готовила его к оружию, чьё главное достоинство состоит именно в длине. Следом сэнсэй взялся обучать его бо-дзюцу — искусству боя длинным деревянным шестом, и здесь-то плотницкое прошлое Дмитрия проявило себя в полную силу. Шест — простая, казалось бы, палка около двух метров длиной — в опытных руках превращался в оружие, способное отразить удар меча, сбить противника с ног, ткнуть в уязвимое место с точностью, мало уступающей клинку, а для человека, всю жизнь имевшего дело с деревянными черенками, шест оказался почти родным предметом. Мацудайра, наблюдая, как Дмитрий буквально за пару недель осваивает связки, на которые иным ученикам требовались месяцы, впервые за всё время знакомства позволил себе нечто похожее на одобрительную улыбку и заметил, что, доведись Дмитрию родиться в этой стране, из него вышел бы, пожалуй, мастер школы бо не хуже иных прославленных.

Третьим оружием, каким занялся Дмитрий, стала нагината — длинное древко с изогнутым, широким клинком на конце, традиционно связываемое здесь с обороной дома и семейного очага, но применяемое в бою и монахами-воинами, и пехотой ничуть не реже, чем копьё. Нагината давалась труднее прочего: изогнутое лезвие требовало иного чувства траектории, чем прямой клинок меча или острие копья, и Дмитрий не раз в сердцах вспоминал, как в прежней жизни точно так же осваивал непривычный инструмент — то ли фрезер, то ли новый вид стамески, — раз за разом промахиваясь, пока рука не запоминала верное движение. Мацудайра, впрочем, утешал его тем, что нагината — оружие, требующее не столько грубой силы, сколько терпения и постоянной практики.

Кроме этих трёх основных видов оружия, Мацудайра нашёл нужным показать ему и обращение с танто — коротким обоюдоострым ножом, какой самураи носили за поясом на случай ближнего боя, схватки в тесноте или последнего, отчаянного удара, если всё прочее оружие оказывалось потеряно, —