Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

замечая эту затаённую скорбь, не раз ловил себя на желании как-то её утешить, сказать, что ей нечего бояться его гнева, — но всякий раз останавливался, чувствуя, что слова здесь бессильны, что единственное, чем он может помочь этой женщине, — это самой своей повседневностью, спокойной и ровной, показать ей, что дом чужеземца — не место, где стоит бояться нового несчастья.

Так, между тренировочным двором, где он всё увереннее держал в руках то короткий меч, то копьё, то бамбуковый шест, и строительными лесами моста, частокола и додзё, между заботами о крестьянском урожае и тихими, полными невысказанной печали вечерами в обществе молчаливой О-Тиё, проходила для Дмитрия эта весна, постепенно перетекающая в лето. Он не знал ещё, чем обернутся для него грядущие месяцы — ни судьба войны между наследниками великого объединителя страны, ни судьба самой О-Тиё и её детей, ни собственная его судьба здесь, на чужой, но всё более обжитой земле, — но чувствовал, как с каждым прожитым здесь днём становится чуть более цельным человеком, в котором прежний плотник из спального района и новый воин на службе японского даймё срастаются в одно, неразделимое целое.

Глава 23

Чужой среди своих

Лето в провинции Сакакибара разгоралось медленно, но неотвратимо, как разгорается уголь, если долго дуть на него ровным, терпеливым дыханием. Рисовые поля внизу, у подножия замковой горы, налились уже той густой, тяжёлой зеленью, какая бывает у побегов в пору, предшествующую колошению.

Дом же его — тот самый, крытый черепицей, который он получил при замке — успел за эти месяцы обрасти той неприметной обжитостью, какая появляется у жилища не сразу, а исподволь: то новой полкой под инструменты, то низким столиком у очага, то плетёной циновкой у входа, о которую полагалось вытирать ноги, прежде чем переступить порог.

Дмитрий и сам изменился за эти месяцы не меньше, чем его дом. Он давно уже не был тем растерянным, плохо понимающим здешнюю речь чужаком, какого крестьяне выловили из моря чуть больше года назад. Он говорил теперь по-японски достаточно свободно, чтобы обходиться без помощи отца Феррейры в большинстве обыденных разговоров, — прибегая к помощи священника лишь для тех тонких, многослойных оборотов речи, какими самураи умели облекать самые простые мысли, если разговор шёл о вещах, требующих особой учтивости. Он знал уже, когда следует поклониться низко, а когда достаточно лёгкого наклона головы; знал, что нельзя первым садиться за стол, если в комнате присутствует человек более высокого положения, и что чашку с саке следует принимать обеими руками, слегка склонив голову, а не хватать её небрежно одной рукой, как привык бы сделать это в прежней жизни за рюмкой водки с соседом по гаражу. Он выучил, что о делах войны с чужаком заговаривают редко и неохотно, зато о ремесле, о природе, о прожитых годах и даже о женщинах — вполне охотно, если разговор течёт неторопливо, без излишней прямоты, обходя острые углы намёками и полутонами. Одним словом, Дзимитори-сан, как его уважительно называли люди низшего сословия и Дзимитори-доно,— как его теперь называли уважительно самураи из его круга — научился быть гостем в чужом доме и хозяином в своём, соблюдая ту тонкую, почти музыкальную меру уважения, без которой здесь не мог обойтись даже самый простой разговор за чашкой чая.

Именно эта перемена — не столько во владении языком, сколько в самом умении держаться, — и открыла ему, сама того не желая, дверь в дома нескольких самураев, живших неподалёку от его собственного, на склоне холма, где селились люди среднего достатка и положения, не настолько знатные, чтобы жить в самом замке, но и не настолько простые, чтобы ютиться среди крестьянских дворов внизу, у реки.

Первым, кто по-настоящему открылся Дмитрию, стал Омадзуко Такэши — тот самый молодой самурай, которого он вытащил из-под чужого клинка в ту страшную ночь нападения на строительный лагерь. Первое время после того случая Омадзуко держался с Дмитрием подчёркнуто вежливо, но отстранённо, как держится человек, чувствующий себя обязанным, но ещё не решивший, чем и как следует отплатить за долг, слишком большой, чтобы отплатить его в одно мгновение. Он кланялся при встрече ниже, чем того требовало положение чужеземца, и однажды, повстречав Дмитрия у ворот замка, долго и неловко подбирал слова благодарности, путаясь в них так, что Феррейра, случившийся рядом, не удержался от сдержанной улыбки. Дмитрий тогда ответил ему просто — что не сделал ничего, кроме того, что сделал бы на его месте любой, кому дорога собственная жизнь и жизнь товарищей, и что нет нужды кланяться так низко человеку, который всего лишь плотник на службе своего господина. Слова эти, сказанные без всякой задней мысли, произвели на Омадзуко впечатление куда большее, чем ожидал сам Дмитрий: самурай выпрямился, взглянул на него с тем особым вниманием, каким смотрят на человека, впервые показавшегося не тем, кем его привыкли считать, и коротко произнёс, что почёл бы за честь, если бы Дзимитори-доно, как-нибудь вечером согласился разделить с ним чашку саке в его скромном доме.

Дмитрий, наученный уже Феррейрой тонкостям здешнего гостеприимства, не бросился с немедленным согласием, как сделал бы, пожалуй, полгода назад, — а поклонился в ответ, поблагодарил за оказанную честь и сказал, что почтёт долгом воспользоваться приглашением, как только позволят дела на стройке. Такая сдержанность, вместо жадной поспешности, оказалась как раз тем самым верным тоном, какого требовал здешний обычай: соглашаться не сразу, не выказывать нетерпения, но и не отказывать, оставляя приглашение висеть в воздухе неопределённо долго. Спустя неделю, когда работы в ущелье временно приостановились из-за проливных дождей, Дмитрий отправил через слугу короткую, тщательно составленную с помощью Феррейры записку, в которой осведомлялся, будет ли удобно почтенному Омадзуко-сама принять его в один из ближайших вечеров, — и получил столь же учтивый и столь же немедленно продуманный ответ, что дом его открыт для гостя в любой из дней, когда тому будет угодно.

Так началось знакомство, которое со временем переросло в нечто похожее на настоящую дружбу — насколько вообще возможна дружба между чужеземцем без роду и племени и человеком, за спиной которого стояли поколения предков, служивших мечом не одному поколению даймё. Дмитрий отчётливо понимал и никогда не забывал, сколь по-разному стоят они друг против друга на здешней лестнице достоинства: Омадзуко, пусть и небогатый, пусть и младший в собственной семье, всё же принадлежал к сословию, которому по одному лишь рождению полагалось носить два меча и