Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

Она не стала ждать приказа. Когда его пальцы, всё ещё хранящие тепло её щеки, скользнули к вороту кимоно, О-Тиё лишь на мгновение задержала дыхание — и покорно опустила плечи, позволяя ткани соскользнуть с них глухим шёлковым шорохом. Она легла на циновки, не глядя на него, устремив неподвижный взгляд в деревянные балки потолка, и тело её было подобно кукле — послушной, но пустой, готовой вытерпеть то, что предназначено судьбой.

Но Дмитрий не брал — он дарил. Его ладони, шершавые от мужской работы, легли на её плечи с такой бережностью, будто он держал пойманную бабочку, и когда его губы коснулись ключицы, О-Тиё вздрогнула не от неприятия, а скорее от неожиданности. Он целовал не тело служанки, он словно расспрашивал её кожу о чём-то сокровенном, и каждый его жест был вопросом, на который она не знала ответа, но за то знало её тело, изголодавшееся по мужским рукам. Медленно, очень медленно, словно ледяная корка на весеннем ручье, её напряжённость начала таять. Она позволила себе повернуть голову, впервые встретиться с ним взглядом, и в его глазах не было ни властного блеска хозяина, ни торопливой похоти — только изумлённое восхищение, будто он видел её впервые, и это зрелище его потрясало.

Она робко, словно нарушая древний устав, подняла руку и слегка коснулась его щетинистой щеки. Это было запрещено — отвечать, желать, просить. Но он улыбнулся ей, перехватил её ладонь и прижался к ней губами, тогда О-Тиё сделала то, чего не ожидала от себя самой, — она потянулась к нему, освобождая тело от последних одежд, уже не как служанка, исполняющая долг, а как женщина, вдруг вспомнившая, что она живая.

Что началось потом, они оба не смогли бы описать словами — время словно свернулось в тугой узел, в котором не было ни стыда, ни приказов, ни сословных границ. Они любили друг друга так, будто завтра не наступит, будто весь мир сузился до размеров этой комнаты, этих циновок и их сплетённых тел. Она впивалась пальцами в его спину, он шептал ей что-то на чужом языке, который она не понимала, но который звучал сейчас, как музыка; они теряли счёт минутам, задыхались, снова находили друг друга в потёмках закрытых глаз, и её тихие стоны уже не походили на покорность — в них звенело освобождение. Полтора часа, а может быть, вечность — они исчерпали друг друга до дна, пока наконец он не обессилел, откинулся на циновку, и его дыхание стало ровным и глубоким. О-Тиё лежала рядом, чувствуя, как бешено колотится сердце, смотрела на его расслабленное лицо, на влажные пряди, прилипшие ко лбу. Осторожно, боясь разбудить, провела кончиками пальцев по его голове — так мать гладит уставшее дитя, — и на глазах её снова навернулись слёзы, но теперь совсем другие. Она бесшумно поднялась, нашла своё кимоно, оделась с привычной сноровкой, затянула оби тугой, чёткой петлёй, привела в порядок растрёпанные волосы. Уже у порога она обернулась, посмотрела на его спящую фигуру — такого чужого, такого далёкого, и такого родного сейчас, — и низко, в пояс, поклонилась ему, как кланяются святыне. Затем тихо, почти беззвучно прикрыла за собой сёдзи, оставив его одного в тишине, унося в себе тепло, которого не заслужила, — но которое он, чужеземец, подарил ей просто так, не спросив разрешения.

Дмитрий, проснувшись утром на своей циновке заботливо укрытый одеялом, которого не помнил, чтобы сам на себя набрасывал, долго лежал, глядя в потолок и вслушиваясь в утренние звуки просыпающегося дома — плеск воды у колодца, шаги на веранде, — и думал о том, что здесь, на этой чужой, но всё более обжитой земле, у него, быть может, наконец начинает появляться то, чего ему так остро не хватало все эти месяцы: не просто крыша над головой и уважение соседей, а что-то похожее на дом в самом глубоком, не строительном, а человеческом смысле этого слова.

Глава 24

Перед бурей

Утро выдалось прохладным, с тем особым августовским туманом, что стелется низко над рисовыми чеками и рассеивается лишь к тому часу, когда солнце поднимается достаточно высоко, чтобы позолотить черепицу на крышах усадьбы. Дмитрий проснулся раньше обычного — то ли от холода, забравшегося под циновку, то ли от того странного, тревожно-сладкого ощущения, что поселилось в груди с прошлой ночи и не желало уходить. Он лежал некоторое время неподвижно, глядя в потолочные балки, слушая, как где-то во дворе плещется вода — должно быть, О-Тиё умывалась у колодца, — и пытался понять, что же изменилось. Не в доме. В нём самом.

Когда он вышел на веранду, умывшись из деревянной бочки стоявшей во дворе с дождевой водой, потом брал в руку предмет, которым здесь пользовались многие для чистки зубов. На вид — обычная срезанная веточка ивы или другого дерева длиной с ладонь. Один её конец был аккуратно заострён, а второй — расплющен и расщеплён на множество тонких, упругих волокон, напоминающую миниатюрную малярную кисть. Называлась она на местный манер—фусаёдзи.

Рядом на бамбуковой подставке стояла небольшая глиняная пиала. В ней серо-белый порошок состоящий из смеси сушёной мяты, мелко истолчённой морской соли и просеянной древесной золы.

Дмитрий каждый раз вздыхал, вспоминая свою привычную мятную пасту из тюбика и щётку в своём времени.

Сначала он погружал расщеплённую головку палочки в прохладную воду, чтобы сухие волокна немного размякли. Затем обильно макнул эту кисточку в сероватую пудру. Соль и зола моментально прилипли к влажной древесине. Впервые, когда начал пользоваться ею и поднёс щётку ко рту, рецепторы мгновенно запротестовали. Вкус был резким, густо-солёным, с чистым вяжущим оттенком древесной коры и горьковатой ноткой угля. Никакой привычной искусственной сладости. Волокна казались жестковатыми для дёсен, но при нажатии они упруго пружинили, подстраиваясь под форму зубов. Приходилось аккуратно двигать щетинкой, вычищая налёт. Соль вызывала обильное слюноотделение, а зола работала как мягкий, но ощутимый абразив — зубы буквально скрипели от чистоты. Заострённый конец палочки играл роль одновременно зубочистки, если в этом была нужда.

Прополоскал рот холодной водой, Во рту остался непривычный, но невероятно чистый, немного терпкий травянистый вкус. Дёсны приятно покалывало от соли, а дыхание стало свежим и слегка прохладным благодаря мяте. Он в который подивился, что японцы уже в это время сильно обогнали 'цивилизованную" Европу по части гигиены, будь то чистка