Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

мужем, кровным, законным, японцем до мозга костей, но заботился о её удовольствии не больше, чем о содержимом плошки для риса. А этот бледнокожий, рыжебородый чужак, чьё имя было таким же диковинным, как и он сам, был с ней нежен, терпелив, — так, будто её тело было не сосудом для его наслаждения, а книгой, которую стоило читать медленно, вдумчиво, с уважением к каждой странице. Эта мысль напугала её больше, чем страх перед даймё.

— Дзимитори-сама, — произнесла она наконец, слегка склонив голову, но не в поклоне, а скорее в задумчивости, — служанка услышала ваши слова. Она их запомнит.

Больше в то утро они не сказали друг другу ничего значительного, но что-то — Дмитрий это чувствовал так же ясно, как чувствовал холод осеннего утра, — что-то между ними сдвинулось, будто где-то в глубине замёрзшего пруда треснул первый, самый первый, ещё почти невидимый ледок.

Однако долго наслаждаться этой хрупкой оттепелью в отношениях с О-Тиё Дмитрию не довелось: не прошло и недели, как всё владение Сигэнори охватило то особое, вязкое напряжение, что предшествует войне — не самой войне ещё, но её неотвратимому предчувствию, разлитому в воздухе, как запах гари перед грозой.

Началось с малого: удвоенных караулов на дорогах, ведущих к границе с землями клана Такаги. Затем — с участившихся гонцов, скакавших через усадьбу днём и ночью, не задерживаясь, торопливых, покрытых дорожной пылью. Затем — с того, что самураи, прежде проводившие вечера за чашей сакэ и партией в го, теперь спали в районе укреплений, практически не снимая доспехов, а простые пехотинцы-асигару днём и ночью несли службу на пограничных заставах, вглядываясь в темнеющие на горизонте леса, за которыми лежали враждебные владения.

Сигэнори, чьё обычно невозмутимое лицо теперь всё чаще носило на себе печать тяжёлой, спрятанной за вежливой сдержанностью тревоги, собрал военный совет, на который, к удивлению Дмитрия, пригласили и его. Причина стала ясна довольно быстро: даймё желал, чтобы чужеземец, знакомый с устройством крепостей и мостов на своей далёкой родине, лично объехал все укрепления вдоль границы и указал на их слабые места.

Именно при объезде укреплений Дмитрий впервые вблизи увидел то оружие, которым теперь вооружались едва ли не все воины, стоявшие на границе владений даймё, — тэппо, японский фитильный мушкет. Оружие это поразило его не столько своим внешним видом, — сколько тем, насколько тщательно, почти художественно оно было исполнено. Ствол — длинный, гранёный, из тёмной вороненой стали — крепился к деревянному ложу удивительно изящной формы, лишённому приклада в привычном европейцу смысле: вместо того чтобы упираться в плечо, ложе прижималось к щеке, и стрелок целился, глядя вдоль ствола почти как вдоль подзорной трубы. Дерево ложа было гладко отполировано, местами покрыто лаком, а на некоторых образцах — украшено скромной, но искусной инкрустацией перламутром, будто оружие смерти в этой стране считали достойным той же заботы, что и предмет искусства. Механизм воспламенения назывался, как объяснил Дмитрию один из старших самураев, хинава-дзю — «ружьё с фитильным шнуром». Сбоку от ствола располагался небольшой S-образный рычаг из металла — серпентин, — в верхней прорези которого зажимался тлеющий фитиль, свитый из хлопкового шнура, пропитанного селитрой и медленно, часами, тлевший, будто сигарета, которую нельзя выкурить. При нажатии на спусковой крючок серпентин резко опускался вниз, погружая тлеющий кончик фитиля в полку с затравочным порохом у казённой части ствола — и в этот миг с шипением вспыхивал огонь, который через маленькое запальное отверстие воспламенял основной заряд внутри ствола.

Заряжание, как убедился Дмитрий, наблюдая за учениями асигару на плацу, было делом небыстрым и требовавшим известной сноровки. Сперва стрелок отмерял из бамбуковой пороховницы нужное количество чёрного пороха и засыпал его в дуло. Затем следовал пыж — обычно скрученный клочок бумаги или пеньки, — который проталкивался вниз тонким деревянным шомполом, прибиваемым к стволу снаружи особой скобой. После пыжа в ствол опускали свинцовую пулю — круглую, литую в специальных формах, — и снова забивали шомполом до упора. Наконец небольшое количество мелкого затравочного пороха насыпалось на полку у казённика, крышка полки закрывалась, чтобы уберечь порох от сырости и ветра, а фитиль — заранее раздутый до тлеющего уголька — закреплялся в серпентине. Опытный стрелок управлялся со всем этим циклом за двадцать-тридцать ударов сердца, что по местным меркам считалось приличной скоростью; новичок же мог провозиться и вдвое дольше, суетливо просыпая порох трясущимися от волнения руками.

Дальность боя, как объяснили Дмитрию, редко превышала полторы сотни шагов на сколько-нибудь надёжное попадание, а на дистанциях свыше того, пуля летела скорее по воле случая, нежели по воле стрелка. Но эффект, произведённый залпом из десятков подобных ружей одновременно, был устрашающ: густой белый дым, грохот, разрывающий утреннюю тишину, и то, с какой лёгкостью свинцовая пуля пробивала даже добротный доспех, — всё это заставило Дмитрия задуматься о том, сколь стремительно меняется здесь искусство войны, ещё вчера казавшееся ему делом мечей, копий и личной доблести.

— Раньше, — сказал ему один из старших самураев, Хатано, наблюдая за учениями с некоторой горечью в голосе, — война была делом чести. Один воин встречал другого, называл своё имя и род, и бой решался умением владеть мечом. Теперь же безродный крестьянин с этой палкой, начинённой порохом, может убить самурая, чей род насчитывает десять поколений, — и убить его прежде, чем тот успеет приблизиться на длину клинка.

Дмитрий не нашёлся, что на это ответить; он и сам, вспоминая рассказы о европейских войнах, знал, что подобная перемена была неотвратима — что порох рано или поздно уравнивает то, что веками разделяло сословия, — но говорить об этом вслух Хатано казалось неуместным.

С этого дня Дмитрий разрывался между строительными делами и объездом пограничных укреплений. Он побывал на всех трёх крупных заставах, охранявших южную границу владений Сигэнори, — не тех, что он строил сам, а те что возводились в спешке по приказу даймё с участием местных плотников на случай, если враг захочет атаковать с разных сторон— и в каждой из них нашёл недочёты, которые, по его меркам, могли стоить защитникам жизни, а главное проломленной обороны. В одном месте частокол стоял слишком близко к кромке рва, так что нападающие могли, встав друг другу на плечи, перебраться через него без особого труда; Дмитрий велел углубить, расширить ров и вбить дополнительный ряд заострённых кольев под углом, так, чтобы штурмующие напарывались на них при попытке перелезть. В другом месте сторожевая вышка была построена без прикрытия для