Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

Рассвет следующего дня усадьба встретила уже не сонной тишиной, а грохотом барабанов.

Тайко — большие, обтянутые кожей барабаны на деревянных подставках — были выставлены на главном дворе усадьбы, и удары в них, размеренные, гулкие, разносились, казалось, на многие ри вокруг, созывая под знамёна Сигэнорри всех, кто был обязан явиться по первому же зову. Дмитрий, выйдя во двор ещё затемно, застал картину, какой прежде не видел: десятки, а после и сотни асигару стекались к усадьбе со всех окрестных деревень, вооружённые кто копьём, кто фитильным ружьём, кто — те, что победнее, — простыми бамбуковыми пиками, наскоро заострёнными и обожжёнными на огне для твёрдости. Самураи, вассалы Сигэнори, прибывали верхом, в полном доспехе, с личными штандартами — сасимоно, — укреплёнными за спиной наподобие флажков на длинных древках, чтобы в пылу битвы можно было отличить своих от чужих и узнать, чей воин отличился в бою.

Сигэнорри, облачённый в тяжёлые пластинчатые доспехи, лакированные в глубокий, почти чёрный синий цвет, с гербом клана Сакакибара на нагруднике, собрал военачальников для последнего перед выступлением совета в главном зале усадьбы. Дмитрия пригласили и на этот раз, и он, ещё не до конца привыкший к подобной чести, занял место в стороне, вблизи от старого Хатано, чьё насупленное лицо не предвещало ничего доброго.

— Мои разведчики докладывают, — говорил Сигэнори, водя коротким жезлом по грубой карте, расстеленной на полу, — что основные силы Такаги Ёсинаги стягиваются к переправе через реку Огава, к тому самому броду, что ведёт в спорную долину. Если он рассчитывает на скорость, он попытается захватить переправу прежде, чем мы успеем выставить там надёжный заслон, и оттуда ударить вглубь наших земель, пока мы ещё собираем войско. Мы конечно можем дождаться его возле наших укреплений, какие возвёл Дзимитори-сан и в надёжности каких я нисколько не сомневаюсь, но там мы оставим резервы, а сами встретим его на подступах к переправе, таким образом собьём наступательный темп, а тем временем к нам подтянется подкрепление.

— Сколько у него людей, мой господин? — спросил один из военачальников, крепкий самурай средних лет по имени Мацуда, командовавший, как понял Дмитрий, конным отрядом.

— Мои лазутчики называют цифру около тысячи двухсот человек, из них не менее трёхсот — стрелки с тэппо, — ответил Сигэнорри, и по залу пробежал сдержанный, но ощутимый ропот: подобное количество огнестрельного оружия у соседей до сих пор оставалось для многих неприятным сюрпризом. — У нас же наберётся около девятисот, считая асигару из окрестных деревень и моих личных вассалов.

— Мы уступаем числом, — заметил Хатано мрачно.

— Мы уступаем числом, — согласился Сигэнорри с той спокойной, почти безмятежной прямотой, что, как уже успел заметить Дмитрий, отличала даймё в минуты наибольшей опасности, — но не позицией. Дзимитори-сан, — он повернулся к Дмитрию, и все взгляды в зале обратились туда же, — ты объезжал переправу через Огаву в прошлом месяце. Что ты можешь сказать о том месте?

Дмитрий, стараясь не выдать волнения от того, что военная судьба целого клана внезапно оказалась предметом его суждения, шагнул ближе к карте.

— Брод узок, — сказал он, вспоминая тот день, когда объезжал границу, — не шире десяти-двенадцати шагов, и с обеих сторон его обрамляют крутые, поросшие кустарником берега. Если Такаги начнёт там переправу, его войско будет вынуждено выходить на наш берег узкой колонной, теряя строй, — и в этот самый момент оно будет наиболее уязвимо.

— К чему ты клонишь? — спросил Мацуда, прищурившись.

— Если мы позволим ему начать переправу, — продолжил Дмитрий, чувствуя, как мысль обретает форму по мере того, как он её произносит, — но встретим выходящих на берег стрелками, расставленными полукругом на возвышенности над бродом, мы сможем бить по колонне прежде, чем она успеет развернуться в боевой порядок. Его численное превосходство не будет иметь значения, если в бою одновременно смогут участвовать лишь по несколько человек с каждой стороны.

В зале воцарилось молчание — не враждебное, но задумчивое, — и Дмитрий видел, как Сигэнорри, склонив голову, обдумывает услышанное с тем же вниманием, с каким прежде обдумывал донесения лазутчиков.

— План разумен, — произнёс наконец даймё, — но рискован: если Такаги заподозрит засаду и не станет переправляться в этом месте, а найдёт другой брод или обойдёт нас стороной, мы потеряем драгоценное время. Однако иного выбора у нас, по всей видимости, нет. Мацуда, ты возьмёшь конный отряд и укроешь его в лесу за холмом, что выше по течению, — если Такаги всё же попытается обойти нас, ты ударишь ему во фланг. Хатано, ты будешь командовать стрелками на возвышенности, как предложил Дзимитори-сан. Я сам поведу основные силы и встречу тех, кто всё же прорвётся через ваш заслон.

Военачальники склонили головы в знак согласия, и совет, обсудив ещё несколько частностей — расположение запасных отрядов, сигналы для перегруппировки, порядок отхода в случае неудачи, — разошёлся, чтобы каждый мог занять место, назначенное ему в предстоящем сражении.

Выступление войска началось ближе к полудню, когда солнце уже разогнало утренний туман и щедро освещало колонны воинов, растянувшиеся по дороге, ведущей на юг, к границе владений. Зрелище это, признаться, поразило Дмитрия сильнее, чем он ожидал. Здесь, среди чужих гор и чужих богов, марш японского войска обрёл собственную, непривычную для него торжественность. Впереди колонны несли большие шёлковые знамёна — норимоно — с гербом клана Сакакибара, туго натянутые на бамбуковые рамы так, что герб был виден издалека, даже когда ветер стихал. За знамёнами следовали конные самураи в полном доспехе, чьи шлемы, украшенные то оленьими рогами, то полумесяцем, то стилизованными языками пламени, придавали каждому всаднику вид полусказочного существа, вышедшего из старинного сказания. Далее шли пешие копейщики, чьи длинные, в два человеческих роста, копья-яри покачивались в такт шагу, будто колосья на ветру, а замыкали шествие стрелки с тэппо — их фитили, ещё не зажжённые, свисали свёрнутыми кольцами у пояса, дожидаясь своего часа.

В дорогу войска провожали жители окрестных деревень — старики, женщины, дети, — стоявшие вдоль обочин с молчаливой, тяжёлой тревогой на лицах. Кто-то из женщин украдкой утирал слёзы, кто-то шептал молитвы, а несколько стариков, завидев проходящих мимо асигару из своей деревни, выкрикивали напутствия, стараясь придать голосу бодрости, хотя в глазах у