Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

Хатано скомандовал ответный залп, и некоторое время бой держался на этом зыбком равновесии — обмен выстрелами, в котором ни одна сторона не могла продвинуться, но обе несли потери. Именно в этот момент со стороны реки, выше по течению, там, куда накануне уходил в засаду отряд Мацуды, донёсся новый, совсем не такой, какого ожидал Дмитрий, звук: не победный клич конницы, а хриплые крики боли и лязг стали, доносившиеся откуда-то из глубины леса, с той стороны, где, по всем расчётам совета, находиться никого из воинов Такаги было попросту не должно.

— Что там? — крикнул Хатано одному из разведчиков, прибежавшему с холма выше по склону, и тот, задыхаясь, выпалил слова, от которых лицо старого самурая мгновенно посерело:

— Хатано-сама! Там ещё один брод — узкий, скрытый за излучиной, о котором никто из наших не знал! Такаги переправил через него полтораста человек ещё на рассвете, пока мы были заняты основной колонной! Они ударили Мацуде-сама в тыл!

Дмитрий похолодел. План, казавшийся таким разумным всего несколько часов назад, — план, который он сам предложил на совете, — держался на одном хрупком допущении: что Такаги не найдёт иного пути через реку. Теперь это допущение рухнуло, и рухнуло самым страшным образом: конница Мацуды, увлечённая преследованием разбитого авангарда, сама оказалась зажатой между тем, что осталось от разбитой ею колонны, и свежим, необнаруженным отрядом, ударившим ей в спину.

— Мацуда-сама держится, но долго не продержится! — прокричал разведчик. — Он просит подкрепления или разрешения отступить!

Хатано на мгновение застыл, будто взвешивая невозможное решение, а затем крикнул сквозь грохот выстрелов:

— Передай Мацуде: пусть отходит к нашим позициям, мы прикроем его отход огнём! — и, повернувшись к своим стрелкам, скомандовал: — Второй ряд — на левый фланг, живо! Прикрыть отход конницы!

Но не успели стрелки Хатано перестроиться, как со стороны основного брода донёсся новый, оглушительный грохот: Такаги, воспользовавшись тем, что внимание защитников оказалось разорвано между двумя направлениями, бросил в новую атаку сразу три сотни пехотинцев, поддержанных плотным, безостановочным огнём тэппо, — и на этот раз колонна, уже не сдерживаемая единственным залпом с возвышенности, начала стремительно перебираться через брод, теряя людей, но неудержимо приближаясь к берегу.

— Дзимитори-сан, нам нужно уходить! — Кэнсиро дёрнул Дмитрия за рукав так сильно, что едва не свалил его с ног, и в ту же секунду пуля, просвистевшая совсем рядом, вырвала клок коры из ствола сосны прямо над головой Дмитрия, обдав его лицо мелкой, пахнущей смолой крошкой.

Отступление началось не сразу и не разом, а тем мучительным, дробящимся образом, каким обычно и начинаются самые страшные отступления: сначала дрогнул правый фланг, где стрелки, увидев накатывающую со стороны реки колонну, начали пятиться к гребню холма; затем, стремясь не оставить товарищей без прикрытия, попятился и центр; и лишь Хатано с горсткой самых опытных бойцов ещё некоторое время удерживал позицию, давая остальным время уйти, пока сам не выкрикнул наконец команду к общему отходу.

Дмитрий бежал вместе с Кэнсиро вниз по обратному склону холма, туда, где, как он помнил из плана совета, должна была находиться дорога к позициям Сигэнорри, и весь этот путь превратился для него в череду разрозненных, страшных картин, которые память впоследствии так и не сумела сложить в единое, последовательное повествование. Он видел, как один из асигару, бежавший в нескольких шагах впереди, вдруг взмахнул руками и повалился ничком, не издав ни звука; видел, как другой, раненый в ногу, полз, теряя кровь, цепляясь за корни, покуда двое товарищей не подхватили его под руки и не потащили дальше; слышал, как где-то позади Хатано выкрикивал команды голосом, охрипшим настолько, что казался уже не человеческим, а звериным рыком.

Дважды за это время Дмитрий ощутил на собственном теле то, о чём прежде знал лишь понаслышке: короткий, резкий рывок ткани у самого плеча, будто кто-то невидимый дёрнул его кимоно с недостаточной силой, чтобы сбить с ног, но достаточной, чтобы заставить сердце на мгновение замереть, — и, опустив взгляд уже на бегу, увидел рваную, обожжённую по краям дыру в рукаве, сквозь которую виднелась неповреждённая кожа. Второй раз пуля прошла ниже, чиркнув по подолу и оставив длинный, дымящийся след на плотной ткани, — и оба раза Дмитрий, вместо ужаса, испытал странное, почти отстранённое изумление, какое, должно быть, испытывает человек, увидевший однажды воочию, сколь тонка на самом деле грань между жизнью и небытием.

— Тебе везёт, Дзимитори-сан! — крикнул Кэнсиро, оскалившись то ли от страха, то ли от нервного, неуместного в такую минуту веселья. — Боги любят чужеземцев!

— Или у ками просто плохой прицел, — выдохнул Дмитрий, и оба, не сговариваясь, побежали дальше.

К тому времени, как отступающий отряд Хатано, поредевший едва ли не на треть, вышел к позициям, где Сигэнорри с основными силами клана ожидал развития событий, солнце уже клонилось к зениту, а бой, начавшийся с рассветной внезапности, обещал растянуться на весь долгий, изматывающий день.

Сигэнорри, восседая на боевом коне в полном доспехе, выслушал доклад Хатано молча, лишь плотнее сжимая губы с каждым новым известием — о неучтённом броде, о том, что Мацуда потерял не менее трети своих всадников, прорываясь к своим сквозь второй, необнаруженный отряд Такаги, о том, что основная колонна противника, несмотря на все потери, всё же переправилась и теперь строилась на этом берегу для нового удара.

— Мы можем принять их здесь, — сказал один из военачальников, немолодой самурай по имени Исикава, командовавший резервом асигару. — Позиция у нас неплохая, склон холма прикрывает левый фланг.

— Неплохая позиция ещё никого не спасала от численного превосходства, помноженного на ярость поражения, которое Такаги только что понёс у брода, — ответил Сигэнори, и в голосе его Дмитрий различил ту же спокойную, почти отрешённую твёрдость, с какой даймё говорил на совете три дня назад. — Он не остановится, пока не отомстит за унижение своих людей. Хатано, сколько у тебя ещё пороха и пуль?

— Едва ли на два, может три залпа, мой господин, — отозвался старый самурай хмуро. — Мы рассчитывали на то, что бой у брода решит дело быстро.

Сигэнори кивнул, будто именно такого ответа и ожидал, и повернулся туда, откуда, укрытая грядой невысоких холмов, лежала дорога, ведущая в глубь его владений, — туда, где в