Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

как следует. Дмитрий, мечась вдоль частокола вместе с бригадами тушения, видел, как то там, то здесь вспыхивают новые очаги пожара, как трещит и чадит подпалённая солома на крышах сторожевых вышек, ещё не покрытых глиной по причине нехватки рук и времени, — и именно там, у одной из таких вышек, огонь едва не взял верх.

— Дзимитори-сан, вышка горит! — крикнул кто-то из караульных, и Дмитрий, обернувшись, увидел, как пламя, охватившее соломенную кровлю сторожевого поста, стремительно набирает силу, грозя перекинуться на деревянный каркас самой площадки, где укрывались двое лучников.

Обычным путём — вёдрами по цепочке — угнаться за таким огнём было немыслимо: вышка стояла слишком высоко, а лестница к ней была одна и узкая. Дмитрий, не раздумывая долго, скомандовал ближайшим асигару обрубить крепящие вышку к частоколу верёвочные растяжки с подветренной стороны, а сам, ухватив топор, принялся торопливо вырубать несущую стойку с той стороны, куда, по его расчёту, должна была завалиться вся конструкция, — прочь от линии обороны, наружу, в ров.

— Ты с ума сошёл, она же с лучниками! — крикнул подбежавший Кэнсиро, но Дмитрий уже махнул рукой лучникам, чтобы те спускались, и, дождавшись, когда оба, слегка опалённые огнём и закопченные, как трубочисты скатились по лестнице вниз, он последним рубящим ударом перебил вторую опору. Горящая вышка, накренившись, с треском рухнула наружу, в сторону вражеских позиций, вместо того чтобы завалиться внутрь и поджечь соседние постройки, а её падение, как оказалось, придавило небольшую группу вражеских асигару, неосмотрительно подобравшихся слишком близко ко рву, в надежде под шумок пожара просочиться к частоколу.

— Неплохо… — усмехнулся Хатано, подошедший к тому месту чуть позже и глядевший на дымящиеся, но уже безопасные останки вышки. — Иные инженеры годами учатся рассчитывать, в какую сторону завалить горящее строение. У тебя это, кажется, в руках само сидит.

— Дерево не спрашивает, кто его рубит, самурай он или плотник, — ответил Дмитрий, вытирая закопченное лицо рукавом. — Оно просто падает туда, куда его толкнули. Я лишь помог ему упасть в нужную сторону.

К полудню второго дня стало ясно и другое: Такаги, убедившись, что прямой огненный штурм не приносит ожидаемых плодов, снова бросил в бой пехоту, надеясь, что защитники, отвлечённые тушением пожаров, не смогут одновременно удерживать частокол от прямого приступа. Расчёт этот был не лишён смысла, и на какое-то время оборона действительно затрещала: люди метались между вёдрами и мечами, не зная, за что хвататься в первую очередь, а несколько особенно упорных штурмующих сумели-таки взобраться на верхнюю кромку частокола в том самом месте, где накануне уже случился пролом и глина ещё не до конца просохла.

Именно тогда, в самый разгар этой сумятицы, гонец на взмыленной лошади, прорвавшийся к воротам с юго-востока, привёз весть, от которой даже невозмутимый доселе Сигэнорри, руководивший обороной с командного возвышения в центре укреплений, на мгновение переменился в лице.

— Мой господин! — прокричал гонец, спрыгнув с коня прежде, чем тот успел остановиться, и рухнув на колени перед даймё. — Вести с побережья! Дозорные на мысу Кураги заметили паруса — не меньше двух десятков галер, идущих вдоль берега прямо к бухте у вашей усадьбы! На мачте головного судна — герб клана Ямабэ, а рядом — герб Ногути!

По рядам ближайших к командному возвышению воинов пробежал тревожный ропот, и даже Хатано, которого, казалось, ничем нельзя было удивить после стольких лет службы, замер на мгновение, не донеся до рта флягу с водой.

— Ямабэ и Ногути, — повторил Сигэнорри медленно, будто пробуя эти два имени на вкус, и в голосе его, при всём внешнем спокойствии, Дмитрий уловил ту особую, ледяную нотку, что появлялась у даймё лишь в минуты подлинной, а не показной опасности. — Значит, весть о том, что Такаги увяз в моём ущелье, разлетелась быстрее, чем я думал, а стервятники, прослышав об этом, решили, что клан Сакакибара удобно ослаблен и его самое время добить, зайдя с той стороны, где я меньше всего этого ожидал.

— Усадьба почти беззащитна, мой господин, — сказал подошедший к возвышению Кадзуо, чьё обычно бесстрастное лицо сейчас выдавало неподдельную тревогу. — Основные силы здесь, в ущелье. Дома остались лишь старики, немногие раненые, слуги да те немногие ополченцы из рыбацких деревень, каких удалось наспех вооружить.

Сигэнорри молчал недолго — ровно столько, сколько требовалось, чтобы взвесить всё разом: и то, что уход с позиции сейчас, в разгар второго штурма, означал бы верную гибель для всех, кто удерживал ущелье, и то, что бездействие грозило потерей усадьбы, а с ней и жизни всех, кто в ней оставался, включая, как невольно кольнуло Дмитрия в сердце, О-Тиё.

— Кадзуо, — произнёс наконец даймё, — ты возьмёшь с собой пятьдесят конных, каких я могу выделить, не оголяя эту позицию совсем, и поскачешь к побережью немедля. Собери всех, кого сможешь по дороге, — рыбаков, крестьян, всякого, кто способен держать копьё или хотя бы факел, с других позиций оконечности острова сними ещё два десятка самураев. Бухта у усадьбы узка и неудобна для высадки большого числа галер разом — этим и воспользуйся. Не позволяй им закрепиться на берегу. Если понадобится, жги галеры прямо на воде, но не дай им ступить на землю моих владений.

— А здесь, мой господин? — спросил Хатано напряжённо. — Мы и так на пределе сил, а вы отдаёте полсотни конных.

— Здесь мы выстоим тем, что имеем, — ответил Сигэнорри с той же спокойной, почти отрешённой твёрдостью, что Дмитрий уже не раз подмечал в нём в минуты наибольшей опасности. — Такаги наступает пехотой, и наши стены, милостью богов и упрямством одного чужеземного плотника, всё ещё держат его на расстоянии. А вот усадьбу отстоять голыми стенами не выйдет — там понадобятся люди, готовые драться до последнего вздоха, и потому я отправляю туда лучшего из тех, кому доверяю.

Кадзуо низко склонил голову и, не тратя времени на дальнейшие слова, бросился собирать свой малый отряд, а Дмитрий, глядя ему вслед, ощутил, как где-то глубоко внутри, помимо усталости и тревоги за исход всей битвы, ворочается ещё и другой, куда более личный страх — за женщину, оставшуюся сейчас в усадьбе с горсткой стариков и раненых против двух десятков вражеских галер.

С этого часа и до самого заката второго дня осада превратилась для Сигэнорри в изнурительную партию сразу на двух досках. Гонцы скакали между ущельем и побережьем непрерывно,