Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

К полудню третьего дня стало очевидно даже самым нетерпеливым военачальникам Такаги: укрепления не поддаются, а войско тает с каждым новым, всё более отчаянным приступом. Именно тогда, посреди этого ада, Сигэнорри, получивший наконец обнадёживающую весть с побережья — о том, что Кадзуо удерживает бухту и первые вражеские галеры уже горят на воде, — принял решение, которое Дмитрий, узнав о нём позже, назвал про себя самым смелым за всю осаду.

— Три дня Такаги бьётся о наши стены и три дня платит за это своими людьми, — произнёс даймё на коротком военном совете, собранном прямо на боевом ходу под непрекращающийся гул сражения. — Но пока мы просто обороняемся, у него остаётся надежда, что рано или поздно наши силы иссякнут раньше его собственных. Пора отнять у него эту надежду. Огата, тот потайной лаз, каким ты воспользовался в первый день, — он всё ещё цел?

— Цел, мой господин, — ответил Огата. — И ещё два таких же, о каких Такаги знать не может.

— Тогда этой ночью, когда он отведёт измотанное войско на отдых, уверенный, что мы слишком заняты тушением пожаров и заделкой брешей, чтобы думать о чём-то, кроме обороны, — мы ударим первыми. Малый отряд, налегке, через лазы — прямо к их обозу и пороховым запасам. Не сражение, а один точный, разящий удар в самое уязвимое место — туда, где хранится порох и провизия, без которых Такаги не продержится и дня.

Ночная вылазка, о которой Дмитрий узнал уже после её завершения, прошла, по рассказам немногословного Огаты, с той же дерзкой стремительностью, с какой он появился из-под земли в первый день битвы. Двадцать отборных воинов, выбравшихся через потайные лазы в кромешной тьме, миновали растянутые, плохо охраняемые вражеские посты и обрушились на обоз Такаги внезапно, как гроза среди ясного неба, — подожгли пороховые запасы, перерезали часовых, выпустили лошадей и растворились в темноте прежде, чем вражеский лагерь успел прийти в себя от паники. Взрыв, разбудивший всё ущелье и осветивший ночное небо багровым заревом, стал для войска Такаги последней каплей. К рассвету четвёртого дня, когда защитники, измождённые, но всё ещё стоящие на ногах, приготовились к очередному штурму, они с недоумением и невольным, всё ещё не до конца осознанным облегчением увидели, что вражеский лагерь снимается: остатки войска Такаги Ёсинаги, потерявшего за три дня боёв, по самым осторожным подсчётам, свыше половины первоначальной численности, а с прошлой ночью — и большую часть пороха и провизии, отступали на юг, к своим границам, бросая раненых и обоз.

Почти в тот же час прискакал гонец с побережья — измученный, но с редкой для последних дней улыбкой на закопчённом лице.

— Победа, мой господин! — прокричал он, спрыгнув с коня. — Кадзуо-сама удержал бухту! Из двадцати с лишним галер клана Ямабэ и Ногути семь сгорели прямо на воде — узкий проход не позволял им маневрировать, а наши стрелки на утёсах и рыбаки с горящей смолой на лодках жгли их одну за другой, покуда не переменился ветер и не понёс огонь ещё дальше вдоль строя судов. Остальные, увидев гибель головных галер и не сумев высадить сколько-нибудь значимые силы на берег, повернули и ушли в открытое море, не солоно хлебавши. Ни один вражеский воин так и не ступил на землю усадьбы!

Сигэнорри выслушал это донесение молча, и лишь когда гонец закончил, даймё позволил себе то, чего Дмитрий не видел у него ни разу за все месяцы службы, — на мгновение прикрыть глаза и медленно, глубоко выдохнуть, будто сбрасывая с плеч тяжесть, копившуюся три бесконечных дня.

— Значит, боги на этот раз были милостивы к клану Сакакибара с обеих сторон разом, — произнёс он наконец, и голос его, обычно ровный и сдержанный, дрогнул едва заметной, почти скрытой ноткой облегчения. — Такаги бежит с юга, Ямабэ и Ногути бегут с моря. Мы удержали всё, что было нашим, — ущелье, побережье, усадьбу — и заплатили за это дорогую, но не непосильную цену.

Дмитрий, стоя рядом с Хатано и Кэнсиро на боевом ходу и глядя на отступающее вдалеке войско Такаги, ощутил, как всё скопившееся за три дня напряжение разом отпускает тело, оставляя после себя лишь свинцовую, всепоглощающую усталость и странное, почти детское желание то ли рассмеяться, то ли заплакать. Ущелье внизу представляло собой зрелище, какое, он знал, будет преследовать его в кошмарных снах ещё многие месяцы, — окровавленные и изувеченные тела, дым, смрад, обугленные, но выстоявшие стены, редут из мёртвых, всё ещё дымящийся у подножия частокола.

— Три дня, — произнёс он вслух, ни к кому особо не обращаясь.

— Стоим, Дзимитори-сан, — отозвался Кэнсиро, устало улыбнувшись разбитыми, потрескавшимися губами. — И это, как я успел понять за эти дни, здесь самое главное. Не то, сколько врагов ты убил, а то, что мы сумели устоять, когда всё было против этого.

К полудню, когда войско Такаги окончательно скрылось за дальней грядой холмов, а с побережья начали прибывать первые повозки с вестями о победе Кадзуо, Сигэнорри отдал распоряжение о начале большого молебна — благодарственного и заупокойного разом, в честь павших защитников клана Сакакибара и в память о том испытании, какое им довелось пережить. Дмитрий, отстояв положенную часть церемонии рядом с остальными вассалами даймё, воспользовался первой же свободной минутой, чтобы отыскать среди прибывших с побережья гонцов кого-то, кто мог бы принести весть об усадьбе, — и, получив короткое, но исчерпывающее подтверждение того, что О-Тиё жива и невредима, впервые за три бесконечных дня позволил себе сесть прямо на землю и, закрыв лицо ладонями, не сдерживать более того, что копилось в груди с самого первого удара боевых барабанов.

Вечером того же дня, когда лагерь понемногу успокаивался, а лекари всё ещё сновали между рядами раненых, Сигэнорри вновь подошёл к Дмитрию — на этот раз не как господин к вассалу, а, как показалось Дмитрию, почти как один уставший от долгой битвы человек к другому.

— Три дня назад, Дзимитори-сан, я сказал тебе, что запомню то, что твои стены спасли мой клан, — произнёс даймё, глядя на затухающие вдалеке костры. — Теперь я скажу иначе: не только стены. Твоя голова спасла нас не меньше, чем твои руки, — и рычаг, что бросает камни на головы врагам, и решение, каким бы страшным оно ни казалось, сложить редут из тел,