Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

Тем временем Мацуда, не позволяя отступающей коннице Такаги перевести дух, продолжал теснить противника вдоль берега, отрезая пути к организованному отходу, и с гребня холма Дмитрий видел, как несколько десятков вражеских самураев, оказавшись прижатыми к воде и лишёнными пути к бегству, спешились и приготовились принять последний бой — не потому, что надеялись выжить, но потому, что сдача в плен для них, судя по всему, была немыслима, а бесславная гибель под копытами хуже, чем гибель с мечом в руках.

Далеко от этого грохота и порохового дыма, в усадьбе Сигэнорри, утро тянулось томительно и тихо, будто нарочно насмехаясь над тревогой тех, кто остался ждать вестей. О-Тиё поднялась ещё до рассвета — заснуть в эту ночь ей всё равно не удалось, — и провела утро за привычными делами, которые, впрочем, никак не желали отвлечь её мысли от того, что происходило сейчас где-то за грядой дальних холмов. Она подмела веранду, разожгла очаг, приготовила завтрак, решив чуть позже забрать сюда на время пока Дзимитори-сан будет в отлучке, свою мать и детей, чтобы они были рядом, а дом был готов в любое время к его возвращению. Но всякий раз, заслышав вдалеке стук копыт или скрип ворот, замирала на месте, надеясь и одновременно страшась услышать вести — какие бы то ни было вести, лишь бы наконец наступила ясность.

Госпожа Юкиэ, старшая из служанок усадьбы, женщина много повидавшая на своём веку, застала О-Тиё стоящей неподвижно у колодца с пустым ведром в руках и взглядом, устремлённым куда-то в сторону дороги, ведущей на юг.

— Ты ведь неспроста так печёшься о судьбе чужеземца, — заметила Юкиэ, не то с укором, не то с сочувствием, забирая у неё ведро. — Смотри, дитя, как бы сердце твоё не завело тебя туда, откуда после не выбраться без боли.

О-Тиё не нашла в себе сил возразить — да и не хотела, если честно признаться самой себе. Она лишь молча кивнула, забрала у Юкиэ полное ведро и вернулась в дом, где принялась готовить питательный отвар из женьшеня и сушёных грибов — снадобье, которое, как она слышала от знахарки, помогает восстановить силы раненым воинам, — на случай, если тому, кого она так безрассудно, вопреки всякому здравому смыслу, впустила в своё сердце, доведётся вернуться домой не целым и невредимым, а израненным. Она не знала, конечно же, что в эти самые минуты, за много ри отсюда, у брода через реку Огава решалась не только судьба владений Сигэнори, но и судьба того хрупкого, едва начавшего оттаивать мира, который они с Дзимитори успели построить между собой за минувшие недели, — но чувствовала, всем своим существом, тревожную, ноющую тяжесть в груди, какая обычно предшествует либо самой страшной вести, либо, вопреки всему, самому желанному облегчению.

Глава 26

Мешок

Перестрелка у брода, которую Дмитрий поначалу принял за агонию разбитого противника, час от часу набирала новую, страшную силу. Триста стрелков Такаги, выстроившись в две плотные шеренги у самой кромки воды, вели теперь огонь настолько слаженно, что Хатано, наблюдавший за их залпами из-за гребня холма, скрипнул зубами и процедил сквозь зубы что-то, чего Феррейра, будь он рядом, наверняка не стал бы переводить дословно.

— Кто-то натаскал их для этого заранее, — сказал старый самурай, не отрывая взгляда от дальнего берега. — Простые асигару так слаженно не перезаряжают. У Такаги завёлся свой учитель огненного боя, не хуже нашего.

Дмитрий, прижавшись спиной к сосне рядом с Кэнсиро, видел, как первые ряды пехоты Такаги, ещё недавно смятые и обращённые в бегство, вновь начали смыкаться в некое подобие строя у самой воды. Однако порядок этот держался не столько дисциплиной, сколько страхом иного, более близкого рода, чем пули Хатано.

Всё началось с одного человека. Молодой асигару, из тех, что уже переправились на середину брода и не решались идти дальше под огнём, вдруг бросил копьё и кинулся назад, к своему берегу, расталкивая товарищей, — и следом за ним, как это бывает в минуту общей паники, дрогнули ещё двое, потом пятеро, потом добрый десяток. Дмитрий видел, как офицер Такаги — грузный самурай в чёрном лакированном доспехе, с гербом трёх переплетённых стеблей на нагруднике, — верхом вылетел навстречу бегущим, обнажил меч и, не произнеся ни слова упрёка, одним движением снёс голову первому, кто попался ему на пути.

Голова покатилась в воду брода, и на мгновение все звуки боя как будто стихли — во всяком случае, так показалось Дмитрию, — а затем офицер, развернув коня, крикнул что-то короткое и резкое, и двое его подчинённых, спешившись, принялись рубить мечами тех, кто ещё колебался, кто пятился, кто пытался спрятаться за спинами товарищей. Не разбирая, кто из них ранен, а кто просто напуган, они казнили на месте каждого, кто поворачивался спиной к реке, — и этот жестокий, показательный урок подействовал куда быстрее, чем любые уговоры: бегущие остановились, задние ряды, страшась вражеского огня меньше, чем гнева собственных командиров, принялись выталкивать передних вперёд, и разрозненная, испуганная толпа на глазах Дмитрия вновь стала стягиваться в подобие боевого порядка.

— Они не отступят, — тихо произнёс Кэнсиро, и в голосе его Дмитрий впервые услышал не мальчишеский азарт, а нечто похожее на настоящий, взрослый страх. — Такаги-сама скорее положит половину своего войска в этом броде, чем позволит ему повернуть назад с позором.

Дмитрий промолчал. Он вспомнил слова Хатано о порохе, уравнивающем знатного и простого, — но теперь, глядя на то, как безжалостно один человек одним ударом меча заставил подчиниться несколько тысяч перепуганных людей, подумал, что на любой войне присутствует страх смерти от руки своего же командира, какой иной раз оказывается сильнее страха смерти от вражеской пули.

Строй Такаги, восстановленный столь суровой ценой, втянулся назад к дальнему берегу, словно длинная, раненая змея, подбирающая свой хвост перед новым броском, — и Дмитрий, наблюдая за этим отходом, не сразу понял, что происходит на самом деле, покуда Хатано, до боли сжав челюсти, не произнёс мрачно:

— Перегруппировываются. Сейчас будет хуже.

И действительно, не прошло и четверти часа, как из леса на дальнем берегу, там, где укрывался основной лагерь Такаги, донёсся новый шум — не панический гул отступающей толпы, а размеренный, страшный в своей организованности рокот множества барабанов, — и вскоре стрелки Такаги, укрывшись за наскоро сколоченными деревянными щитами, обтянутыми мокрой кожей для защиты от искр, начали новый, куда более