Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

Он поднялся со своего места — резко, будто отбросив прочь всякую нерешительность, — и обвёл взглядом собравшихся в зале военачальников, среди которых стоял и Дмитрий, всё ещё не до конца осознавая, что означают эти вести лично для него.

— Соберите всех военачальников к рассвету, — распорядился Сигэнори, и в голосе его теперь звенела сталь, которой Дмитрий прежде не слышал. — Пошлите гонцов на все заставы — пусть удвоят бдительность этой же ночью. Что до Такаги Ёсинаги… — он на мгновение замолчал, и Дмитрию показалось, что в этой паузе даймё в последний раз, коротко и горько, простился с той хрупкой видимостью мира, что ещё утром окутывала его владения, — он получит ответ. Не письмом. Мечом.

В зале повисла тишина, которую нарушал лишь неровный, всё ещё частый стук копыт загнанной лошади гонца, доносившийся со двора, да далёкий, равнодушный ко всему этому стрекот вечерних цикад.

Дмитрий стоял среди самураев, чувствуя, как холодная тяжесть предстоящего медленно оседает у него внутри, и думал о том, что все эти недели, проведённые в объездах укреплений, в разговорах о фитильных мушках и слабых местах частоколов, были не подготовкой к чему-то абстрактному и далёкому, а подготовкой именно к этому часу — часу, когда где-то там, за тёмной кромкой леса на границе, уже, должно быть, разгорались сигнальные костры, возвещая войскам Такаги, что жребий брошен и назад пути не будет ни для одной из сторон.

Он подумал о доме, о том, что О-Тиё сейчас, должно быть, ждёт его с ужином, не подозревая ещё, какие вести только что прогремели над усадьбой, и о том, что мир, который они так медленно, так бережно начали строить между собой в последние недели, — этот хрупкий мир двух людей, отогревающих друг друга посреди чужой холодной страны, — теперь оказался в тени куда большей, куда более безжалостной войны, которая не спрашивает согласия ни у кого из тех, кому предстоит её пережить.

Глава 25

Барабаны перед рассветом

Домой Дмитрий вернулся в ту ночь совсем поздно — уже после того, как военный совет разошёлся, оставив после себя воздух, тяжёлый от запаха пролитого масла в светильниках и невысказанной тревоги. Двор усадьбы встретил его непривычной суетой: слуги торопливо перетаскивали тюки с провизией к амбарам, конюхи при свете факелов проверяли упряжь, а откуда-то из глубины дома доносился глухой, размеренный стук — кто-то точил клинки на точильном камне, и звук этот, монотонный и бесстрастный, показался Дмитрию вдруг куда страшнее любых криков.

О-Тиё ждала его в комнате, сидя у очага с шитьём в руках, но иглу она держала неподвижно, будто забыла о работе в тот самый миг, как до неё дошли первые слухи о случившемся. Она подняла на него глаза, и Дмитрий увидел в них то, чего прежде не видел никогда, — не привычную кротость прислуги, а откровенный, ничем не прикрытый страх.

— Это правда? — спросила она тихо, едва он опустился на циновку напротив неё. — Люди говорят, что деревня Инаба сожжена. Что будет война.

— Правда, — ответил он, не находя в себе сил смягчить это слово какой-либо ложью. — Такаги напал первым. Сигэнорри-сама объявил, что ответит мечом.

О-Тиё отложила шитьё в сторону — медленно, аккуратно, тем же движением, каким она всегда обращалась с вещами, будто боялась потревожить что-то хрупкое внутри себя самой, — и некоторое время молчала, глядя на огонь.

— Вы пойдёте с войском? — спросила она наконец, и голос её прозвучал ровно, но Дмитрий уловил в нём то напряжение, с каким натягивают тетиву лука перед самым выстрелом.

— Сигэнорри-сама просил меня сопровождать его военачальников, — ответил Дмитрий. — Сказал, что я должен сам увидеть своими глазами этот бой. И так как я теперь его вассал, то должен быть в числе воинов. Но я не самурай, О-Тиё, и не пойду в первых рядах с мечом в руке. Но я буду там, где будет войско и если дело дойдёт до рукопашной схватки я сумею за себя постоять.

Она тихо смотрела на него, и в этой тишине Дмитрий увидел, как она борется сама с собой — с той частью себя, что за долгие годы приучилась не выказывать чувств, не докучать господину собственными страхами, — и с другой частью, той самой, что проснулась в ней за последние недели и теперь отказывалась молчать.

— Я боюсь за вас, — сказала она наконец, и в этих трёх словах было больше искренности, чем в любом из тех формальных, отточенных приветствий, которыми она встречала его прежде каждое утро.

Дмитрий потянулся к ней и осторожно взял её за руку — не как берут женщину, желая близости, а как берут кого-то, кому нужна опора.

— Я вернусь, — сказал он, зная в глубине души, что подобных обещаний никто не вправе давать с уверенностью, но всё же произнося его, потому что видел, как сильно ей нужно было это услышать.

О-Тиё кивнула, хотя по лицу её было видно, что слова эти не рассеяли её тревогу, а лишь загнали её глубже, туда, где она могла терпеливо ждать своего часа. Затем, будто внезапно вспомнив о чём-то важном, она поднялась, подошла к небольшому лакированному сундучку в углу комнаты, какой она принесла с собой в первый день. Дмитрий никогда не интересовался, что в нём, считая некорректным задавать такие вопросы.

Она достала оттуда маленький полотняный мешочек на шнурке — офуда, как она объяснила, оберег, освящённый в храме близлежащей деревни ещё в год, когда родился её старший сын.

— Возьмите это с собой, — сказала она, вкладывая мешочек в его ладонь и сжимая его пальцы своими. — Пусть боги, в которых верит эта земля, тоже присматривают за чужеземцем, который стал ей не совсем чужим.

Дмитрий, не будучи в достаточной мере набожным даже в отношении богов собственной родины, всё же принял оберег с той серьёзностью, какой заслуживал этот жест, и повесил шнурок себе на шею, под ворот рубахи, рядом с маленьким медным крестиком, который носил и который чудом уцелел за всё это время.

Эту ночь они провели вместе, но не так, как прежде, — не в жадном, всё ещё немного стеснительном узнавании