Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

сменяя загнанных лошадей на заранее выставленных по дороге подставах, и каждый новый доклад заставлял даймё, стоявшего на командном возвышении с картой в руках, перебрасывать те немногие резервы, что у него оставались, то в одну, то в другую сторону.

— Кадзуо-сама достиг побережья, — доложил очередной гонец ближе к вечеру, весь в пыли и поту. — Галеры пытаются войти в бухту, но узкий проход между скалами не даёт им подойти разом больше чем по три-четыре штуки. Наши стрелки на утёсах бьют по ним из тэппо, а рыбаки на лодках подбираются к отставшим судам с горящей смолой.

Сигэнорри кивнул, но лицо его оставалось напряжённым — слишком свежа была память о том, как хрупко может обернуться любое, даже самое разумное, распределение сил.

Тем временем в самом ущелье штурм продолжался с неослабевающим упорством. К вечеру второго дня Такаги, потеряв под стенами ещё, по самым скромным подсчётам, около двух сотен человек убитыми и ранеными, всё же не отступил вовсе, а лишь отвёл войско на ночь, на безопасное расстояние, разбив лагерь, вне досягаемости стрел, — верный признак того, что не намерен признавать поражение, а лишь копит силы для новой атаки.

Ночь принесла защитникам не отдых, а очередную тяжкую, мучительную работу: тела погибших врагов и своих скопились у подножия частокола в таком количестве, что расчистка ущелья, как накануне, растянулась далеко за полночь, а к утру третьего дня стало окончательно ясно — убирать павших противника больше некуда. Ров, и без того наполовину засыпанный за два дня боёв, теперь был почти вровень с землёй от тел, а тропа, ведущая к воротам, превратилась в жуткое, кровавое месиво, по которому и живые-то ходили с трудом. Подземные тоннели так же были частично обрушены, а ловушки по большей части потеряли свою эффективность, потому что взводить их все не было времени.

— Дзимитори-сан, — обратился к Дмитрию Огата, командовавший в ту ночь расчисткой, — мы физически не успеваем оттаскивать их так далеко, как раньше. Земля у стен и без того устлана телами в три слоя, а работников на переноску не хватает — все нужны у частокола.

Дмитрий, оглядев в свете факелов эту чудовищную картину, ощутил, как к горлу подкатывает тошнота, но заставил себя мыслить не как человек, а как строитель, для которого любой материал, каким бы страшным он ни был, — всё же материал, из которого можно сложить нечто полезное.

— Тогда не оттаскивайте их вовсе, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глуше, чем ему хотелось бы. — Складывайте вражеских убитых вдоль подножия частокола, там, где ров уже засыпан. Пусть это будет ещё одна преграда — редут из тех, кто уже не сможет пожаловаться на такое обращение.

Огата посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, в котором не было ни осуждения, ни одобрения, а лишь то холодное, деловое понимание, каким солдат встречает решение, продиктованное не жестокостью, а необходимостью.

— Ты становишься похож на нас быстрее, чем сам замечаешь, гайдзин, — произнёс он наконец и в его голосе появилось, что-то вроде уважения. — Будь по-твоему. Пусть их же мёртвые встанут им на пути.

К рассвету третьего дня вдоль всей линии частокола, на месте вчерашнего рва, выросла жуткая, дурно пахнущая стена из тел — уложенных в несколько рядов, наспех присыпанных сверху землёй и золой, чтобы хоть немного унять смрад, но не скрыть главного: теперь, чтобы добраться до частокола, штурмующим Такаги предстояло карабкаться по трупам собственных же товарищей, павших здесь за последние два дня.

Третий штурм, начавшийся с рассветом, был самым отчаянным и самым кровавым из всех. Такаги, чьё войско, по донесениям лазутчиков, изрядно поредело и от боёв, и от растущего среди рядовых асигару ропота, бросил в атаку едва ли не все оставшиеся у него силы разом, будто понимая, что если этот штурм не принесёт успеха, следующего может уже не быть — ни пороха, ни людей, ни воли продолжать осаду уже не было.

Метательные машины, из которых к этому дню уцелели только три, снова забросали укрепления горящими горшками, но теперь основной удар пришёлся не на дерево, а на сам чудовищный редут из тел: пламя, зацепившись за пропитанную кровью и уже начавшую разлагаться плоть, горело неохотно, чадя густым, тошнотворным дымом, который скорее душил самих же наступающих, продвигающихся по этому страшному настилу, чем причинял вред защитникам за стенами.

— Пусть горит, — процедил сквозь зубы Хатано, наблюдая за этой сценой с боевого хода, где рядом с ним, зажимая рукавом рот и нос, стоял и Дмитрий. — Такого дыма и я не пожелал бы даже врагу. Но пусть горит — это спасает наши стены.

Штурмующие, задыхаясь и оскальзываясь на страшной, шевелящейся от огня и жара поверхности, всё же лезли вперёд с той упорной, отчаянной храбростью, какую даёт лишь понимание, что отступать уже некуда — позади осталось не менее беспощадное поле, усеянное телами прежних штурмов. Дмитрий, стоя у одного из тех мест, где обмазка глиной оказалась особенно тонкой из-за нехватки материала, лично возглавил бригаду защитников, что весь третий день, не переставая, латала прорехи прямо под огнём — успевая заделать одну пробоину прежде, чем в десяти шагах от неё возникала следующая.

Именно в этот, самый отчаянный час боя, Дмитрий и придумал то последнее, что впоследствии Хатано назовёт «плотницкой хитростью, спасшей столько же жизней, сколько все глиняные обмазки вместе взятые». Заметив, что наибольший урон защитникам наносят вовсе не горящие горшки, а те немногие штурмующие, кто, добравшись до самого верха частокола по страшному настилу из тел, цеплялись за заострённые брёвна и пытались перевалиться внутрь, он велел спешно сколотить из подручных брёвен несколько простых поворотных балок — длинных рычагов, закреплённых на шарнирном стержне прямо над самыми уязвимыми участками стены, с тяжёлой корзиной или бадьёй камней и золы на одном конце.

— Один человек тянет за верёвку с этой стороны, — объяснял он торопливо подоспевшим плотникам, показывая на пальцах принцип, знакомый ему по любому старому амбарному колодезному «журавлю», — и вся тяжесть с другого конца обрушивается вниз, прямо на головы тем, кто пытается перелезть. Быстрее, чем бить мечом, и не нужно подставлять себя под удар в ответ.

Работа была грубой, наспех сколоченной, но принцип оказался безотказен: там, где такие рычаги успели установить, штурмующие, добравшиеся до верхней кромки частокола, встречали не клинок, требующий рукопашной схватки, а внезапный, сокрушительный обвал камней и золы, сбрасывающий их обратно вниз,