Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

право казнить простолюдина за неучтивость, тогда как сам Дмитрий, чем бы он ни был полезен даймё, оставался по существу тем же ремесленником, каким был у себя дома, — уважаемым, обласканным, но всё же стоящим ступенью ниже. И потому, входя в дом Омадзуко, он неизменно первым делом снимал сандалии за порогом, кланялся хозяину не мимоходом, а обстоятельно, дожидался, пока тот сам пригласит его сесть, и садился не иначе как в углу, наименее почётном, оставляя место у токонома — той самой ниши с картиной или свитком, где полагалось сидеть самому уважаемому из присутствующих, — свободным для хозяина. Он не заговаривал первым о серьёзных предметах, дожидаясь, пока Омадзуко сам направит беседу в ту или иную сторону, и не позволял себе выпить раньше, чем хозяин поднимет свою чашку. Эта нехитрая, но неотступно соблюдаемая почтительность — которую и сам Омадзуко, и другие самураи, узнавшие о его визитах, отмечали про себя с одобрением, — оказалась, как ни странно, именно тем, что позволяло статусу не мешать их разговорам, а не наоборот. Здесь никто не ждал от чужеземца равенства; здесь ждали, что он будет знать своё место, — и коль скоро он знал его твёрдо и без нарочитого раболепия, самурай мог позволить себе быть с ним откровенным, не роняя собственного достоинства.

Постепенно к их вечерним посиделкам присоединился и Огата Дзиро — тот самый немолодой, немногословный самурай, которого Хаттори Кадзуо в своё время приставил к Дмитрию советником по делам обороны, и который с тех пор так и остался связан с ним негласной, но прочной приязнью двух людей, объединённых общей идеей. Огата был старше Омадзуко без малого на два десятка лет, успел послужить не одному даймё прежде, чем осесть в этих землях, говорил мало, но веско, так что каждое его слово, казалось, было заранее взвешено на тех же аптекарских весах, о которых как-то упоминал Кадзуо. Он не любил праздных разговоров, но, выпив третью или четвёртую чашку саке, порой пускался в неспешные, обстоятельные рассказы о былых походах, о полководцах, каких ему доводилось видеть, о том, как менялось за его жизнь само искусство войны — от конных лучников его молодости до нынешних мушкетов и пушечного огня, привезённого южными варварами из-за моря.

Вечера в доме то одного, то другого хозяина текли неторопливо, по заведённому обычаю: сперва — обмен приветствиями и замечаниями о погоде, о цветении того или иного дерева в саду, о здоровье и делах семьи, — темы, каким полагалось предшествовать всякому серьёзному разговору, чтобы не начинать беседу слишком резко, будто набрасываясь на собеседника. Затем хозяин подавал закуски — соленья, вяленую рыбу, порой мелко нарезанное мясо дичи, — разливал саке, и лишь после третьей или четвёртой чашки разговор естественным образом соскальзывал к предметам более занимательным. Дмитрия расспрашивали о его родине — о том, правда ли, что там зимой землю укрывает снегом на месяц дольше, чем здесь, правда ли, что тамошние люди не боятся холода настолько, что купаются в проруби, правда ли, что его царь живёт в городе с золотыми куполами, каких нет нигде на свете. Дмитрий, отвечая, старался не привирать сверх меры, но и не отказывал себе в удовольствии чуть приукрасить рассказ там, где слушатели явно ждали от чужеземца чего-то диковинного, — и с искренним удовольствием наблюдал, как Омадзуко, обычно сдержанный, забывал на миг всякую церемонность и подавался вперёд, заворожённый описанием бескрайних снежных равнин или ледохода на большой реке. В свою очередь, он расспрашивал их о здешних обычаях, о том, чем отличается школа фехтования одного клана от школы другого, о том, отчего сакура значит для японца больше, чем просто красивое дерево, — и получал в ответ рассуждения неторопливые, порой поэтические, порой на удивление практические, как в тот вечер, когда Огата, отставив чашку, произнёс, что цветок сакуры хорош тем же, чем хорош истинный воин: коротким, но безупречным цветением, не запятнанным дряхлостью и позором медленного увядания.

Говорили и о более насущном — хотя тут собеседники держались значительно осторожнее, помня, должно быть, наставление самого Кадзуо не посвящать чужеземца глубже необходимого в дела клана. О смерти Тайко — великого объединителя страны, чьё имя произносили здесь то с почтением, то с плохо скрытой тревогой, — упоминали вскользь, не вдаваясь в подробности того, кто из его прежних военачальников на чьей стороне встанет, когда буря, которую все чувствовали приближающейся, разразится в полную силу. Дмитрий, наученный уже осторожности, не задавал прямых вопросов о войске, о запасах пороха, о числе воинов, какое клан сумеет выставить по призыву, — он давно понял, что излишнее любопытство к подобным вещам может в одно мгновение перечеркнуть все месяцы, ушедшие на то, чтобы заслужить здесь хоть каплю доверия, — а довольствовался тем, что собеседники сами считали нужным сказать, и не более того. Зато охотно и подолгу говорили о ремесле: Омадзуко, оказалось, немного увлекался резьбой по дереву для собственного удовольствия и однажды с почти детской гордостью показал Дмитрию неумело, но с душой вырезанную фигурку журавля, какую сам смастерил долгими зимними вечерами, — и Дмитрий, разглядывая эту неказистую поделку, дал несколько дельных советов насчёт того, как лучше держать резец и как избежать трещины вдоль волокна, чем заслужил у хозяина ещё большее уважение.

Дмитрий, в свою очередь, тоже принимал гостей у себя — сперва робко, опасаясь, что его скромный дом, пусть и крытый черепицей по особому дозволению даймё, покажется самураям недостаточно почтенным для приёма, но Омадзуко и Огата, приняв первое такое приглашение, не выказали ни малейшего пренебрежения, напротив — отметили с одобрением аккуратность и продуманность обстановки, признав в ней руку настоящего мастера. Здесь, в собственном доме, всеми хлопотами по приёму гостей занималась О-Тиё — та самая тихая, печальная женщина, приставленная к нему в услужение волей Сигэнори. За эти месяцы она успела не только прибрать к рукам все дела хозяйства, но и постичь науку принимать гостей столь искусно, что даже самый взыскательный самурай не нашёл бы в её обхождении ни малейшего изъяна: она умела появиться в комнате именно в тот миг, когда чашка пустела, и исчезнуть прежде, чем её присутствие начинало мешать беседе; умела подать закуски в должном порядке, не путая череду блюд; умела, наконец, той особой, безмолвной чуткостью, какая свойственна женщинам, много пережившим и оттого научившимся читать настроение по едва уловимым мелочам, угадывать, когда хозяину нужно, чтобы гостю подлили ещё саке, а когда, напротив, стоит замедлить дело, не давая вечеру