Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

которое он никогда не предполагал испытать в этом чужом, но уже ставшем почти родным мире. У ворот ущелья их встречали. Дмитрий, глядя на частокол, на свежие следы глиняной обмазки, на ровные ряды кольев во рву, вдруг понял, что это действительно было сделано им. Своими руками. Своей головой. И от этой мысли внутри разлилось что-то похожее на гордость — не надменную, а скорее ту, что чувствует мастер, увидевший завершённую работу. Он спрыгнул с лошади, прошёл к первой линии укреплений и приложил ладонь к прохладному дереву частокола. Под пальцами шершавилась кора, кое-где уже успевшая потрескаться на солнце. Где-то вдалеке кричали крестьяне, собирая урожай, а над головой, в ярко-синем небе, кружили птицы. И в этом простом, обыденном движении земли вокруг неё чувствовалось что-то почти незыблемое, вечное — то, чего так не хватало ему в его прежней жизни, где всё было предсказуемо до зевоты, но при этом лишено подлинного смысла.

— Ну что, Волков, — сказал он тихо по-русски, — кажется, ты всё-таки пустил корни. Посмотрим, что из этого вырастет.

Он усмехнулся собственным словам, отнял руку от бревна и пошёл в лагерь, где его уже ждал горячий ужин и долгожданный отдых. Путь в Эдо, встреча с сёгуном, разговоры с даймё — всё это осталось позади, но где-то в самой глубине души Дмитрий знал: то, что случилось в столице, не пройдёт бесследно. Его имя теперь произносили в самых высоких покоях страны, а значит, его судьба отныне была связана с этим миром куда прочнее, чем он мог предполагать.

Сидя вечером у костра, глядя на пляшущие языки пламени и слушая негромкий говор крестьян, собравшихся неподалёку, Дмитрий вдруг поймал себя на мысли, что впервые за очень долгое время не думает о том, как бы вернуться назад. Его прежняя жизнь — жена, дочери, ипотека, шумный город, бесконечные заказы на кухни и шкафы — казалась ему теперь почти нереальной, будто сном, который он видел когда-то и который постепенно стирается из памяти с каждым прожитым здесь днём. Он не знал, что ждёт его впереди — новые войны, новые стройки или, возможно, что-то совсем иное. Но он знал одно: у него есть руки, у него есть ум, у него есть место в этом мире, и он намерен использовать это сполна. Как когда-то, ещё в той, прежней жизни, он сказал себе, глядя на унылый пейзаж за окном своей квартиры: «Надо хоть раз в жизни выбраться куда-то по-настоящему далеко». И он выбрался. Дальше, чем мог представить. Пламя костра лизнуло ночное небо, где уже зажигались первые звёзды, и Дмитрий, подняв взгляд, увидел в этом бесконечном просторе что-то, что раньше не замечал: не безразличную пустоту, а огромный, сложный и прекрасный мир, в котором у него теперь было своё место и своё дело. И это было не так уж мало для человека, который когда-то был просто столяром из спального района.

По возвращении в родовой замок Сигэнорри, распорядился о начале обучения Дмитрия воинскому искусству — кэндзюцу, фехтованию на мечах, без которого статус, дарованный ему, оставался бы пустой формальностью. Наставником назначили одного из старших мастеров школы, служившей дому Сигэнорри не первое поколение, — сурового, немногословного человека по имени Мацудайра Гэнъэмон, известного своей требовательностью и полным равнодушием к происхождению учеников: перед его взглядом все, от знатного самурая до безродного простолюдина, представали в равной мере неумелыми новичками. Первые недели обучения дались Дмитрию тяжело — тело, привычное к работе рубанком и топором, слушалось иных мышц, чем требовало владение мечом, и не раз после занятий он возвращался домой с ноющими плечами и ссадинами от учебных ударов бамбуковым мечом-синаем. Но постепенно — и здесь проявилось то самое уникальное свойство его мышления, о котором прежде и не подозревали ни он сам, ни его наставник, — Дмитрий начал переносить на фехтование те навыки восприятия, что годами вырабатывались в его руках плотницким ремеслом. Мацудайра-сэнсэй, первым заметивший эту странность, однажды, наблюдая за учеником, задумчиво произнёс, что Дмитрий бьётся не так, как прочие: не заучивая приём за приёмом механически, а будто прислушиваясь к некоему внутреннему рисунку движения противника. Дмитрий, услышав это замечание, не сразу нашёл, что ответить, — но, вдумавшись, признал правоту наставника: действительно, годы работы с древесиной приучили его тело угадывать, где дерево поддастся легко, а где будет сопротивляться, где пойдёт трещина при неверном усилии, а где нужно приложить силу постепенно, вдоль естественного направления волокон, — и то же самое чувство он теперь безотчётно применял, наблюдая за противником: угадывая направление его следующего движения так же, как угадывал бы направление скола в непрочном сучке. Особенно ясно это проявилось в понимании баланса оружия. Меч, в отличие от рубанка, был инструментом непривычным, но сам принцип — искать точку равновесия, чувствовать, где сосредоточена масса орудия, как распределяется усилие вдоль рукояти при замахе, — оказался тем же самым принципом, что Дмитрий годами применял, выбирая нужный инструмент для нужной работы. Мацудайра-сэнсэй, отметив эту особенность, начал строить обучение своего необычного ученика несколько иначе, чем для прочих: не столько вдалбливая заученные формы ката, сколько поощряя в нём это природное чутьё баланса и направления, направляя его в верное русло воинской дисциплины.

К концу зимы Дмитрий уже мог на равных выдержать учебный бой с иными менее опытными самураями гарнизона — не благодаря выучке, которой ему всё ещё недоставало, а именно благодаря этому необычному, рождённому в столярной мастерской чувству равновесия и направления силы, которое всё больше начинало восприниматься окружающими не как курьёз, а как достойное уважения, пусть и непривычное, воинское дарование.

Возвышение статуса принесло с собой и перемены иного рода — куда менее очевидные для окружающих, но куда более тяжело дававшиеся самому Дмитрию. Прежний построенный им для себя дом, где он прожил не один месяц, остался в прошлом: теперь ему полагалось жилище в замковом квартале, среди домов прочих приближённых к даймё, — небольшое, но добротное строение с собственным двориком, отдельной мастерской и даже слугой, приставленным для ведения хозяйства. Крестьяне, прежде видевшие в нём соседа, пусть и странного, чужеземного, но всё же равного себе по положению человека, теперь при встрече склонялись перед ним в поклоне — не низком, не подобострастном, но вполне определённом, каким полагалось приветствовать человека, приближённого ко двору. Дмитрий, вспоминая это, неизменно чувствовал внутри что-то похожее на укол неловкости, почти вины: слишком свежа была память о его собственном мире — мире двадцать первого века, где подобные знаки почтения