Град Петра - Илья Городчиков

Чернецов лежал в гостевой комнате. Порез на предплечье Лебедев перевязал, движение пальцев сохранилось. Ожоги выглядели тяжёлыми, особенно на правой кисти, но глубокого обугливания не было. Капрал Сысоев оставил возле него солдата и обещал прислать деньги на лечение. Для полиции это почти считалось нежностью.

Савва всё ещё дышал через канюлю. За день её очищали девять раз. Жар усилился, ребёнок стал слабее, однако губы оставались розовыми, воздух проходил свободно. Авдотья научилась держать миску и подавать Марье чистую внутреннюю трубку. Антон сидел у стены, сжимая переплётный нож в ножнах, словно полезный инструмент мог защитить сына от болезни.

Я проверил канюлю, сменил повязку и вернулся в мастерскую. На столе лежали мои записи: первые опыты на крысах, испытание на себе, дыхание Берестова, чертёж маски, замечания после остановки дыхания, три неудачные перегонки морфия. До сегодняшнего дня я делил их на сведения, которыми можно поделиться, и сведения, которые следует удержать.

Такое деление больше не работало. Секрет уже вышел на улицу, только вышел изуродованным. Пытаться вернуть его означало оставить подражателям обрывки, слухи и право заполнять пустоты догадками.

Я разложил листы по порядку. В начало положил описание очистки и проверки каждой партии. Следом — устройство маски, приток свежего воздуха, запрет огня, постоянный счёт дыхания, положение головы и помощь при рвоте. Отдельный лист отвёл остановке дыхания. Сверху написал крупнее, чем обычно: «Средство не применять без человека, отвечающего только за дыхание».

Перо царапало бумагу, пальцы быстро устали. За стеной тихо посвистывал воздух в серебряной трубке Саввы. Из гостевой доносился стон обожжённого Чернецова. Оба звука напоминали, сколько стоит пропущенная строка.

Ломоносов пришёл после заката. Он принёс известие, что канцелярия готова собраться утром: смерть дворянина и пожар оказались убедительнее прежних просьб. Я передал ему всю стопку.

— Здесь всё, что мы знаем об эфире, включая ошибки, — сказал я. — Завтра это получит канцелярия. Потом нужно напечатать правила и разослать их врачам, хирургам и аптекам. Чем скорее правильный способ станет доступен, тем труднее будет продавать тайну.

Михаил Васильевич пролистал первые страницы и задержался на описании остановки дыхания Берестова. Он напомнил, что открытые записи дадут новым людям возможность повторить опыт. Я согласился. Возможность у них уже была, только вот важных знаний не хватало.

— Значит, хотите отдать своё преимущество, — произнёс он. Вопроса в голосе не слышалось, только проверка окончательного решения.

Я посмотрел на закопчённую карточку Павла Семёнова, лежавшую возле чернильницы. Моё имя на ней уцелело лучше человека, которым его прикрывали.

— Преимущество, из-за которого другие работают вслепую, слишком похоже на соучастие в убийстве. А я, знаете ли, не большой любитель копить список смертей на своём счету. Пусть повторяют способ, но сначала сделаем так, чтобы они могли повторить и меры безопасности.

Ломоносов собрал листы, перевязал их шнуром и поставил на узле свою печать. Утром предстояло убедить Медицинскую канцелярию, что запрещать эфир уже поздно, а скрывать его устройство опаснее самого вещества. На этот раз я собирался спорить за право работать вместе.

Глава 16

В Медицинскую канцелярию я снова пришёл сам. Это обстоятельство следовало бы счесть признаком возросшего доверия к учреждению, однако двое солдат у дверей всё равно проверили моё имя по списку, а писарь отобрал чернильницу, словно я собирался утопить в ней кого-нибудь из профессоров.

В зале уже стоял аппарат. Его отмыли от копоти, сменили обгоревшую тесьму и поставили посреди стола рядом с тремя склянками. В одной находился эфир Фишера, две другие привезли из комнат Ладыгина и подвала Ефремова. Мутные остатки чужих опытов выглядели убедительнее любой моей речи.

Ломоносов сидел у окна с запечатанной стопкой записей. Напротив расположились Рейзер, Крузе, Шиллинг и ещё несколько членов канцелярии. Фишер выбрал место у двери. После побега писаря Жилина он выглядел человеком, который заранее оставил себе свободный путь к отступлению.

Рейзер открыл заседание перечислением последствий. Один дворянин погиб, полицейский получил ожоги, в городе нашли ещё два адреса, где собирались применять неизвестную смесь. Затем он предложил объявить усыпление эфиром незаконным и карать за него как за умышленное причинение вреда.

Крузе поддержал запрет. По его мнению, способ невозможно было доверить хирургам, если даже его создатель однажды остановил дыхание больного. Шиллинг добавил, что государство обязано пресечь опасное увлечение прежде, чем оно доберётся до госпиталей.

— До госпиталей оно уже добралось, — сказал я. — Жилин продал копии трём людям. Ефремов успел перепродать их дальше. Мы знаем лишь тех, кого назвали на допросе.

Рейзер возразил, что тем более следует изъять записи и уничтожить аппараты. Он говорил уверенно, будто эфир исчезнет вместе с казённой бумагой. На столе перед ним лежала склянка вещества, описанного химиками задолго до моего рождения в этом мире.

Я напомнил, что жидкость умеют получать аптекари, а маску можно собрать из жести, ткани и трубки. Для тайного опыта хватит слуха о человеке, который уснул перед ножом и проснулся без боли. Запрет добавит к этому слуху цену и заставит подражателей прятать неудачи.

— Вы предлагаете разрешить то, что уже убило человека? — спросил Крузе. Он положил ладонь на протокол смерти, заранее выбрав самый тяжёлый довод.

— Я предлагаю признать, что приказ не вернёт Ладыгина и не отнимет у аптекарей перегонные сосуды. Его убила цепь ошибок: грязная жидкость, закрытая комната, отсутствие человека у головы, рвота и открытый огонь. Мы можем описать эту цепь так подробно, чтобы повторить её стало труднее.