Град Петра - Илья Городчиков

Кожа над опухолью была натянута и блестела. Я провёл разрез вдоль выпячивания. Вешняков вздрогнул, но не проснулся. Фишер замедлил подачу, Брандт сообщил, что пульс участился. Кровь выступала небольшими тёмными каплями; Ломоносов промокал её сложенным полотном, не закрывая мне поле.

Слой за слоем я разделял ткани, пока под пальцами не показался грыжевой мешок. Работать приходилось при свете двух ламп, выставленных в коридоре за открытой дверью. Тень от моей руки ложилась поперёк раны. Орлов держал отражатель из полированного металла и каждый раз поправлял его раньше, чем я успевал попросить.

Мешок вскрылся, выпустив немного мутноватой жидкости. Запах был тяжёлым, однако явной гнили я не почувствовал. В глубине лежала туго сдавленная кишечная петля — багровая, почти неподвижная. Узкое кольцо охватывало её у основания.

— Если она погибла? — тихо спросил Ломоносов.

— Придётся удалить повреждённую часть и соединять концы. Здесь это почти приговор.

Я ввёл под край кольца желобоватый зонд, прикрывая им кишку. Для разреза выбрал нож с тупым концом. Места было мало: одно неверное движение открывало сосуд или стенку кишки. В комнате слышались только счёт Фишера и короткие сообщения Брандта о пульсе.

Кольцо поддалось после второго осторожного движения. Петля сразу вышла свободнее, но её цвет не изменился. Я расширил разрез ещё на толщину лезвия и осмотрел борозду от сдавления. Разрыва не было. Хорошего в этом оставалось ровно столько, чтобы продолжать.

— Полотно, тёплое, — попросил я.

Ломоносов взял кусок из таза, отжал и подал мне. Мы обернули кишку и стали ждать. Фишер дошёл до ста двадцати вдохов и начал счёт заново. Мне казалось, что ткань под полотном давно мертва. Резекция требовала времени, которого у Вешнякова могло не оказаться, и шва, способного не пропустить содержимое кишки. В моей прежней операционной это было трудной задачей. Здесь — ставкой против очень плохих шансов.

Через несколько минут я снял полотно. Багровый цвет у края стал светлее. По поверхности прошла слабая волна сокращения, будто кишка вспомнила своё назначение. Я приложил пальцы к брыжейке и почувствовал тонкую пульсацию.

— Жива? — спросил Лебедев от двери.

— Пока жива. Кровь возвращается, и стенка сокращается, но борозда слишком тёмная.

Я подождал ещё, снова согрел петлю и убедился, что цвет продолжает возвращаться. Тёмная полоса на месте ущемления сохранялась, но стенка не расползалась и отвечала сокращением на прикосновение. Удалять её было опаснее, чем оставить.

Я заставил себя ждать ещё несколько минут. Решение о резекции нельзя было принять из страха и столь же нельзя было отменить из надежды. Плохая стенка могла разорваться после вправления и залить живот содержимым; ненужное удаление требовало соединить два скользких конца кишки в глубине раны, при слабом свете и без права проверить шов. Цвет стал ровнее, пульсация в брыжейке усилилась, сокращение повторилось уже без прикосновения. Три признака говорили одно и то же. Этого хватило.

Кишка ушла в брюшную полость без усилия. Я проверил, не зацепилась ли она за край, затем перевязал мешок и начал закрывать рану. Самая опасная часть операции закончилась. Именно в такие минуты люди обычно позволяли себе облегчение и совершали последнюю ошибку.

Фишер считал уже тише. Между числами появились заметные промежутки, но мои руки уже были заняты швом.

Ломоносов повернул голову к изголовью.

— Перекрыть пары, — приказал он.

Фишер замешкался, и Михаил Васильевич сам шагнул к маске. Он закрыл заслонку, снял ткань с лица Вешнякова и повернул его голову набок. Изо рта потекла слюна. Вдох прозвучал хрипло, следующий оказался едва заметным.

Ломоносов открыл рот больного, быстро провёл пальцем вдоль щеки и выдвинул нижнюю челюсть. Потом наклонился так близко, что почти касался ухом губ.

— Дыхание есть. Редкое. Окно шире, — велел он и снова начал считать, оставляя между числами ровно столько времени, сколько длилось ожидание вдоха.

Никто не спросил меня, что делать. Я тоже ничего не подсказал. Смотрел краем глаза и продолжал шить, потому что у головы выполняли записанный порядок точнее, чем смог бы выполнить его я, разрываясь между раной и дыханием.

На шестом счёте грудь Вешнякова поднялась глубже. На девятом исчез хрип. Цвет лица, успевший стать серым, медленно улучшился. Ломоносов не возвращал маску.

— Пульс? — спросил он у Брандта.

— Слабый, но ровнее прежнего.

— Пусть просыпается.

Я затянул последний узел и закрыл рану чистым полотном. Операция закончилась без пробуждения больного под ножом и без остановки дыхания. Этого хватало, чтобы сейчас назвать исход удачным. Для победы требовалось пережить следующие дни.

Вешняков закашлялся через четверть часа. Ломоносов удерживал его голову повёрнутой, пока изо рта не вытекла жидкость. Потом больной открыл глаза и попытался подняться.

— Лежать, Пётр Сергеевич, — сказал Брандт. — Операция окончена.

— Операция прошла удачно? — спросил Вешняков, снова опуская голову на подушку.

— Это выяснится позднее, — ответил я.

Тайный советник посмотрел на меня с явным раздражением. Вероятно, при дворе существовали люди, способные объявить успех до наступления результата. В медицине такие тоже встречались, но я старался не вступать в их число.

Его перенесли в небольшую