Град Петра - Илья Городчиков

комнату при канцелярии. От поездки домой я отказался: тряска могла вызвать кровотечение, а домашние слуги слишком быстро испортили бы весь порядок ухода заботой. Кровать отодвинули от печи, воздух проветривали коротко, больному давали понемногу тёплой воды. Есть я запретил до возвращения работы кишечника.

Первую ночь я провёл рядом. Вешняков просыпался от боли и требовал опия. Я позволил малую дозу, достаточную для отдыха, но отказался повторять её по первому требованию. Опий мог скрыть ухудшение и ещё сильнее остановить кишечник. Тайный советник назвал меня мучителем, затем уснул и через час снова потребовал пить.

Его слуга дважды пытался принести бульон и один раз — подогретое вино. Все три подношения я отправил обратно. После полуночи явился секретарь с бумагами на подпись; его пришлось выставить уже Лебедеву. Сам Лебедев остался дежурить вторую половину ночи. От операции он отказался, но бросить больного после неё не смог, и это примиряло меня с его прежней осторожностью лучше любых объяснений.

К утру пульс стал полнее, хотя жар немного поднялся. Живот оставался вздутым. Рана не кровила, края сохраняли обычный цвет. Это ещё ничего не доказывало: мёртвая кишка иногда давала больному передышку, прежде чем воспаление разливалось по животу.

Я проверял живот каждый час. Боль не должна была расползаться от раны во все стороны, мышцы — становиться твёрдыми, а пульс — учащаться при падающем жаре. Ни один признак сам по себе не решал дела. Вместе они могли предупредить раньше, чем человек начинал умирать на глазах. Пока боль оставалась возле разреза, дыхание было свободным, язык — влажным. Мы продолжали ждать.

Ломоносов пришёл рано, принёс журналы и прежде всего спросил о дыхании. Я показал запись: ослабление началось после длительной подачи, пары прекратили сразу, хрип исчез после поворота головы и выдвижения челюсти, возвращать эфир не потребовалось.

— Значит, Фишер заметил поздно, — сказал он.

— Вы заметили вовремя.

Он внёс это в наставление отдельной строкой. Человеку у головы следовало считать вслух постоянно и громко, не понижая голоса: счёт позволял другим услышать перемену прежде, чем лицо больного успевало посинеть. Для меня это было важнее самой операции. Кишку я освободил благодаря прежнему опыту. Ломоносов остановил опасность, впервые применив порядок на человеке и не ожидая моей команды.

К полудню собралась комиссия. Рейзер предложил считать опыт незавершённым до выздоровления Вешнякова. Крузе согласился с неожиданной охотой и добавил, что пробуждение после операции ещё не доказывает безопасности эфира. Оба были правы, хотя причины их осторожности различались.

Фишер передал журнал. В нём стояли время начала подачи, число вдохов, количество добавленной жидкости, изменения пульса и все действия при ослаблении дыхания. Рядом лежала склянка с остатком эфира, запечатанная для проверки. Впервые после операции спорить предстояло с записью, а не с воспоминаниями участников.

Крузе потребовал уточнить, сколько именно эфира получил больной. Фишер назвал вес склянки до и после операции. Тогда Шиллинг спросил, нельзя ли считать это безопасной дозой для человека сходного сложения. Я напомнил о разнице между крысами из одной клетки и о том, как быстро Вешняков перешёл от ровного дыхания к редкому. Число в журнале описывало один опыт; превращать его в обещание для следующего больного было рано.

— Если бы порядок не составляли, что изменилось бы? — спросил Рейзер.

— Фишер продолжал бы подавать пары, пока я не оторвался бы от раны, — ответил я. — Или пока больной не перестал бы дышать. Сегодня вмешался Михаил Васильевич. В другой комнате должен суметь вмешаться любой обученный помощник.

— Следовательно, средство безопасно?

— Следовательно, опасность можно заметить раньше. Безопасных паров здесь нет.

Решение отложили. На этот раз меня это устраивало. Разрешение, выданное над человеком с ещё неподвижным кишечником, стоило бы немногим больше рекламы шарлатана.

На второй день жар не усилился. Вешняков сердился на воду, на кровать, на Брандта и особенно на меня. Раздражение требовало сил и потому радовало. Живот оставался напряжённым, но рвота не возвращалась. Я слушал его несколько раз, прикладывая ухо через сложенное полотно. К вечеру в тишине послышалось слабое урчание.

— Вы улыбаетесь весьма неприлично, — заметил больной.

— Ваш кишечник начал работать. Он первый сообщил добрую новость.

— Передайте ему мою благодарность и велите поторопиться.

Наутро отошли газы. Это событие Брандт записал в журнал с торжественностью, достойной военной победы. Вешняков получил несколько ложек жидкой каши и немедленно потребовал жареной птицы. Я обещал рассмотреть просьбу через неделю, если он перестанет мешать собственному выздоровлению.

К этому времени возле канцелярии уже дежурили два чиновника из Комиссии о коммерции. Они справлялись о состоянии Вешнякова утром и вечером, однако внутрь не входили. Каждый ответ уносили во дворец быстрее, чем лекарственные распоряжения доходили до соседней комнаты. Болезнь одного влиятельного человека внезапно сделала судьбу эфира государственным делом.

При смене повязки края раны оставались спокойными. Небольшая припухлость соответствовала сроку, отделяемого почти не было. Я всё ещё опасался воспаления внутри живота, но боль уменьшалась, пульс выравнивался, жар спадал. На четвёртый день Вешняков смог сесть с помощью слуги и продиктовал секретарю письмо в Комиссию о коммерции. По его мнению, болезнь уже отняла у государства слишком много рабочего времени.

В тот же день Медицинская канцелярия собралась снова. На столе лежали наши журналы, четыре проверенные склянки и чистовая рукопись наставления. Рядом поместили заключение Брандта о состоянии пациента. Имя тайного советника придало цифрам вес, которого не имели ни Берестов, ни погибший Ладыгин. Это было несправедливо и полезно одновременно.

Рейзер прочёл решение медленно. Применение серного эфира допускалось при операциях, если жидкость приготовлена по утверждённому порядку