Град Петра - Илья Городчиков

и проверена перед употреблением. В комнате запрещались открытый огонь и лишние люди. Один помощник назначался исключительно для наблюдения за дыханием; все изменения и количество поданного средства вносились в журнал. Первые опыты должны были проходить под надзором Ломоносова либо лица, письменно им уполномоченного.

Нарушение любого пункта прекращало разрешение до нового рассмотрения. Продажа неподготовленным людям запрещалась. О каждом тяжёлом осложнении надлежало сообщать канцелярии.

Фишер попросил определить, где разрешается готовить средство. После короткого спора производство оставили Главной аптеке и лаборатории Ломоносова; госпитальные аптеки могли присоединиться после проверки приборов и одного опыта под наблюдением. Склянки следовало нумеровать, опечатывать и выдавать по записи с именем хирурга и больного. Эта часть решения вызвала больше возражений, чем медицинская: контроль над бутылками задевал привычные доходы.

Лебедев спросил, что делать при срочной операции вдали от Петербурга. Ответа, который нравился бы всем, не нашлось. До накопления наблюдений эфир разрешили только там, где имелись обученный помощник, запас воздуха и возможность вести журнал. Несколько человек назвали это чрезмерной осторожностью. Я подумал о Ладыгине и промолчал: мёртвые редко участвуют в заседаниях, поэтому живым приходится помнить за них.

— Вы требовали порядка вместо запрета, — сказал Рейзер, откладывая лист. — Получили порядок вместе с ответственностью.

— Без ответственности этот порядок ничего не стоит, — ответил я.

Крузе заметил, что один удачный больной ещё не создаёт новой хирургии. Ломоносов согласился и поставил подпись первым. После этого возражение потеряло часть силы: никто в комнате не обещал чуда, речь шла лишь о способе продолжать работу и не повторять уже известные ошибки.

Дверь открылась, и двое помощников Ломоносова внесли перевязанные бечевой стопки свежих листов. От бумаги и краски пахло сильнее, чем от склянки с запечатанным эфиром. Набор основных частей начался ещё во время опытов; теперь к труду добавили краткое описание операции Вешнякова и исправление о непрерывном счёте дыхания.

На заглавном листе стояли имена Ломоносова, Фишера и моё. Ниже тянулось длинное название о приготовлении, испытании и осторожном употреблении серного эфира при хирургических действиях. Печатник сумел превратить две недели клякс, споров и дохлых крыс в труд, выглядевший так, словно его составляли люди, с самого начала знавшие, что делают.

Ломоносов раздал экземпляры членам канцелярии и задержал у себя последний.

— Ознакомление обязательно, — сказал он. — Если это ошибка, её следует найти до следующего больного. Если новый способ верен, незнание станет опаснее самой новизны.

Я взял один экземпляр. В моей прежней жизни медицинские наставления устаревали быстрее, чем их успевали печатать. Одни учёные говорили одно, другие их тут же опровергали, но сейчас одного имени Ломоносова хватало для того, чтобы получить большой вес в научной среде.

И этого хватило для того, чтобы оставить остальную профессуру замолчать, отчего и моё участие в этом заседании не имело более смысла. Может быть, когда-то я и сам буду определять действительность, но пока что Ломоносов попросил меня дождаться его.

Когда учёный вышел из зала, лицо его несло явный отпечаток страшной усталости. На его месте я бы ощущал себя точно так же, особенно с учётом свалившегося на его голову неизвестного пражанина со странным списком знаний.

— Завтра к восьми будьте готовы, — сказал Ломоносов.

— К новому больному?

— Хуже. К Шувалову. Вы показали зубы высшему свету, так что вам пора сделать так, чтобы вы их не лишились.

Глава 18

Дом Шуваловых встретил нас жарой, светом и бесчисленным количеством людей, что втягивали в своё общество. Однако я почти сразу заскучал. Людей было много, вот только речи их тянулись обо всём и ни о чём сразу. И чтобы дойти до истины, приходилось выждать многоминутный рассказ.

Лакей принял мою шубу, другой поправил воротник и отступил, признав поражение. Камзол Лебедева сидел прилично, однако среди расшитого шёлка я выглядел лекарем, позванным проверить кухонные ножи.

Ломоносов вошёл рядом и сразу оказался на своём месте. В карете он успел прочесть две записки и заснуть, теперь шёл сквозь толпу со спокойствием, достойным переплюнуть знаменитого Каа.

— Вы обещали короткий разговор, — напомнил я.

Ломоносов возразил, что обещал лишь представить меня хозяину, а о длине разговора разумно промолчал. Собравшиеся праздновали решение канцелярии; по его мнению, мне следовало терпеть последствия собственного успеха.

— Праздник в правила обращения с эфиром не входил.

— Считайте его опытом: выясним, сколько учёных помещается рядом с бесплатным вином.

Нас встретил хозяин. Иван Иванович Шувалов оказался моложе, чем я ожидал. Светлый камзол и мягкий голос делали его похожим на учёного, которому по недоразумению достался дворец.

Он обнял Ломоносова, выслушал сообщение о канцелярии и повернулся ко мне. Взгляд задержался на следах кислоты возле ногтей и рассечённой во время операции костяшке.

— Так вот кто две недели не выпускал Михаила Васильевича из лаборатории.

— Выпустить его было можно. Заставить уйти оказалось труднее.

Шувалов сослался на обратную версию Ломоносова, затем пообещал, что сегодня меня не станут допрашивать, резать или заставлять что-либо нюхать.

— После таких обещаний обычно следует самое неприятное.

Шувалов улыбнулся, но ответить не успел: его окружили гости. Ломоносов тоже исчез среди академических господ. Он знал, что среди двух десятков незнакомых лиц я предпочёл бы общество дохлой крысы, и всё же не оглянулся.