Град Петра - Илья Городчиков

— Вы требуете от бумаги слишком многого, — пожаловался Фишер после очередной правки. — Хороший врач поймёт и короткую запись.

— Хороший врач спросит лично, — ответил Ломоносов. — Печатаем мы для того, кто спросить не сможет.

Составление труда досталось мне. Я пытался диктовать Орлову, однако он незаметно улучшал текст: простое «повернуть голову набок» превращалось у него в рассуждение о естественном ходе телесных жидкостей. После двух страниц я отобрал перо.

Пальцы быстро сводило. Строки уходили вверх, буквы цеплялись друг за друга, чернила собирались кляксами. По вечерам я переписывал наиболее важные места, а утром Ломоносов возвращал листы с пометками. Его особенно раздражали слова без наблюдаемого признака. Фразу «следить за дыхательными путями» он заставил заменить перечнем: освободить рот от крови и рвоты, удерживать голову повёрнутой, при хрипе выдвинуть нижнюю челюсть.

Главное правило занимало одну строку: у головы больного должен находиться отдельный человек. Он не помогал хирургу, не подавал инструменты и не следил за раной. Его делом оставались вдохи, цвет лица, свободный рот и заслонка аппарата.

В труд вошли устройство маски, подготовка комнаты, проверка жидкости и обязанности каждого участника. Отдельно мы описали остановку дыхания у Берестова, смерть Ладыгина и пожар у Ефремова. Фишер предлагал оставить имена в закрытом протоколе. Я настоял на открытом тексте: без последствий запреты превращались в придирки составителей.

Мы отказались указывать безопасную дозу. Её не существовало в виде числа, пригодного для каждого человека. В наставлении описали постепенную подачу, признаки достаточного усыпления и причины немедленно перекрыть пары. Рейзер назвал это признанием несовершенства. Я предпочитал несовершенное правило совершенной лжи.

За пределами лаборатории последствия прошлой недели тоже менялись. Савва Костин пережил жар, канюлю очистили ещё несколько раз, затем плёнок стало меньше. На одиннадцатый день Лебедев вынул трубку. Мальчик говорил шёпотом и требовал у отца бумагу, что для его состояния было хорошей жалобой. Чернецов сохранил пальцы, хотя правая кисть пока сгибалась плохо.

К концу второй недели три новые партии стояли перед нами в одинаковых склянках. Их готовили последовательно из проверенного сырья, каждый раз заново выполняя весь порядок. Жидкость прошла простые пробы без различий, а животные засыпали и просыпались в близкие сроки. Разброс оставался, но теперь он больше походил на разницу между живыми существами, чем между содержимым сосудов.

Четвёртую партию приготовил тот самый аптекарь из Главной аптеки, пользуясь чистовой копией и не задавая нам вопросов. Она тоже прошла проверку. Для науки это значило больше трёх наших успехов: порядок наконец отделился от людей, которые его составляли.

Мельцер запечатал горлышки сургучом. Орлов внёс последние числа в два журнала, после чего Ломоносов поставил подпись под таблицей.

— Впервые у нас три склянки одного средства, — сказал он. — Это уже можно приготовить повторно. Остаётся проверить, сумеют ли люди повторить порядок применения.

Снизу загрохотали колёса. Карета вошла во двор слишком быстро, кучер закричал на служителей, и вскоре на лестнице послышалось несколько пар ног. В лабораторию вбежал секретарь канцелярии с перекошенным париком.

Он сообщил, что привезли тайного советника Петра Сергеевича Вешнякова, члена Комиссии о коммерции. Домашний врач опасался за его жизнь и велел ехать туда, где в этот день собрались хирурги. Титул прозвучал раньше болезни и занял в рассказе больше места.

Вешнякова внесли на снятой с петель двери. Ему было около шестидесяти. Камзол расстегнули, рубаха прилипла к груди, ноги он подтянул к животу. Возле головы шёл слуга с тазом. Кислый запах объяснял, зачем тот понадобился.

Домашний врач Брандт рассказал, что выпячивание в правом паху появилось много лет назад и обычно вправлялось. Утром оно осталось снаружи. Затем начались боль, рвота и вздутие, перестали отходить газы. Ванна, кровопускание и табачная клизма положения не изменили.

Пульс у Вешнякова был частым и слабым, кожа покрылась холодным потом. Живот вздулся и болезненно напрягался при прикосновении. В правом паху лежала плотная опухоль размером с яблоко. Осторожное давление её не сдвинуло.

Кишечная петля застряла в грыжевом кольце. Сначала сдавливались сосуды, затем должна была погибнуть стенка кишки. После её разрыва помочь здесь уже никто бы не сумел.

Крузе и Шиллинг осмотрели больного вслед за мной. Крузе попробовал вправление, Вешняков закричал и едва не потерял сознание. Я остановил профессора: грубым давлением можно было протолкнуть внутрь уже повреждённую кишку и получить несколько часов ложного облегчения.

Необходимость операции признали быстро. Выбрать хирурга оказалось труднее. Крузе соглашался рассечь кольцо при опии, вине и полном отказе от эфира. Брандт возразил, что измученный болью человек будет двигаться, а ножу предстоит работать рядом с сосудами. Шиллинг отказался отвечать за пары, остальные сослались на отсутствие утверждённого решения.

Чин пациента действовал на врачей сильнее его пульса. Если Вешняков умирал от ущемления, виновной оставалась болезнь. Если смерть наступала под новой смесью, к ней прилагались фамилии всех участников.

Тайный советник открыл глаза и попросил господ закончить спасение собственных должностей. Голос был слабым, привычка распоряжаться сохранилась полностью. Он спросил, кто уже оперировал под эфиром. Взгляды сошлись на мне.

Я объяснил, что без рассечения кишка может погибнуть в ближайшие часы. Операция грозила кровотечением, повреждением кишки и воспалением раны. Эфир уменьшал боль и движение, одновременно мог вызвать рвоту или остановить дыхание. Наш порядок снижал опасность, гарантий не давал.

— Вы прежде делали такую операцию? — спросил Вешняков. Он смотрел внимательно, хотя новый приступ уже заставлял его сжимать край носилок.

В другой жизни я делал подобное при ярком свете, с наркозным аппаратом, антибиотиками и людьми, знавшими свои обязанности. Борис Сверидов к ущемлённой грыже