Град Петра - Илья Городчиков

Шиллинг заметил, что преступники редко читают наставления. Я согласился: преступники редко просят разрешения у канцелярии. Порядок требовался врачам и хирургам, которые сейчас получали сведения от торговцев, писарей и удачливых шарлатанов.

Ломоносов развязал шнур на записях. Он не стал защищать меня и начал с того, что опыт над Берестовым тоже нельзя признать достаточным. Одна удачная операция доказывала возможность обезболивания, но ничего не говорила об одинаковости смеси, границах применения и обучении помощников.

После этого он взял мутную склянку Ефремова и поставил рядом с чистой. Разница была видна даже человеку, который никогда не держал реторты.

— Перед вами два пути, господа, — произнёс Михаил Васильевич. — В одном случае мы оставляем способ на рынке тайн, где мерой служит жадность продавца. В другом исследуем его открыто и делаем верное приготовление проще ошибочного. Закрыть знание, которое уже продаётся, невозможно. Можно лишь решить, кто объяснит его первым.

Он предложил создать при канцелярии временную лабораторию, проверить получение эфира несколькими последовательными опытами и составить правила для врачей. Руководить работой должен был я. Последнее предложение вызвало больше сопротивления, чем весь разговор о смерти Ладыгина.

Рейзер напомнил о моём сомнительном положении в столице. Крузе указал, что я не состоял в штате канцелярии. Шиллинг осведомился, кто станет отвечать перед Сенатом, если под моим руководством умрёт новый больной. Чужестранцу здесь охотно доверяли внутренности пациента, но гораздо осторожнее — казённую печать.

Ломоносов дождался, пока возражения иссякнут, и предложил поставить во главе себя. Канцелярия получала известное имя, действительного статского советника и человека, чью подпись было трудно объявить случайностью. Я получал лабораторию, помощников и право определять ход опытов. Все стороны могли сделать вид, что добились своего.

Решение приняли с ограничениями. До окончания проверки эфир запрещалось применять на людях без особого разрешения. Каждую склянку следовало учитывать, каждый опыт проводить при двух свидетелях, а журналы хранить в канцелярии. Ломоносов отвечал за исследование, Фишер — за медицинскую часть протоколов, я числился приглашённым хирургом.

Отдельным пунктом канцелярия потребовала от полиции забрать у найденных подражателей жидкость и аппараты. Самих владельцев следовало опросить и отпустить, если они ещё никого не лечили. Это решение далось профессорам тяжело: наказание выглядело деятельнее описи. Ломоносов настоял, что нам нужны сведения о распространении способа, а тюрьма быстро учит свидетелей забывчивости.

Под документом оставили место и для моей подписи. Первую букву фамилии я вывел твёрдо, середина расползлась, а последняя напоминала крючок для извлечения камней. Рейзер посмотрел на неё с сомнением. Я сообщил, что действие эфира мы намерены сделать устойчивее моего почерка.

Лабораторию выделили на втором этаже флигеля. Там имелись две печи, вытяжной короб, большой стол и шкаф со стеклом. Открытый огонь рядом с парами оставался плохим соседством, поэтому перегонку проводили у дальней стены, а испытания переносили в комнату напротив. Между дверями поставили служителя с ведром песка. После пожара канцелярия внезапно обнаружила уважение к простым предосторожностям.

Мне дали аптекаря Мельцера, молодого доктора Орлова и двух служителей. Мельцер умел получать эфир лучше всех нас и хуже всех переносил замечания. Орлов записывал быстро, задавал вопросы ещё быстрее и поначалу считал каждый новый сосуд началом научного триумфа. На третий день восторг прошёл.

Первая партия вышла мутной. Во второй резкий запах примеси сохранился после повторной перегонки. Третья испарялась иначе, чем образец Фишера. Мельцер обвинял спирт, Орлов — температуру, служитель — холод в помещении. Я обвинял наше желание получить ответ раньше, чем мы научились одинаково задавать вопрос.

Мы разложили работу на шаги. Спирт брали из одного запечатанного запаса, кислоту отмеряли на одних весах, посуду мыли и сушили по установленному порядку. Ломоносов заставил отмечать температуру комнаты, время нагревания и массу каждой фракции. Увидев в журнале слово «медленно», он перечеркнул его и спросил, сколько именно минут означает эта учёная мера.

Одной жидкостью дело не ограничивалось. В старой маске заслонка ходила слишком свободно, поэтому одинаковое движение пальца давало разный приток воздуха. Жестянщик изготовил три новых диска, на лучшем мы выбили риски для закрытого, среднего и полного положения. Трубки нарезали одной длины, соединения проверяли дымом вдали от эфира. После этого аппарат перестал зависеть от привычки моей руки.

Чисел всё равно не хватало. Термометр помогал следить за нагревом, весы — сравнивать сырьё, но чистоту готовой жидкости приходилось проверять доступными средствами. Мы смотрели прозрачность, сравнивали испарение равных капель, искали кислую примесь и следили, остаётся ли на стекле след. Только после этих проб допускались животные.

На собаках я отказался работать. Для сравнения партий выбрали крыс одинакового размера, хотя одинаковость у живых существ существовала главным образом в отчётах. Каждой давали пары через один аппарат. Орлов считал вдохи, Мельцер отмечал время потери движений, я следил за дыханием и пробуждением.

Результаты упрямо расходились. Одна крыса засыпала быстро, другая долго металась, третья едва не перестала дышать. Причина нашлась в ткани маски: после промывки она удерживала разное количество жидкости. Мы заменили куски одинаковыми слоями полотна и стали взвешивать их до и после смачивания.

Каждую поправку проверял человек, который не участвовал в её создании. Аптекарю из Главной аптеки выдали копию порядка и заперли от нас в соседней комнате. Первый опыт он прекратил через час: в тексте не было сказано, до какой сухости остужать сосуд перед взвешиванием. Во второй раз он получил прозрачную жидкость, однако отобрал слишком широкую фракцию. Лишь третья попытка дала образец, прошедший наши пробы. Ошибки раздражали, зато показывали места, где будущий читатель непременно догадается неправильно.

На шестой день треснула трубка. На восьмой служитель перепутал две пробки, и пришлось вылить готовую партию. На девятый Мельцер обнаружил, что новый спирт слабее прежнего, хотя поставщик клялся в полной одинаковости бочек. Я начал понимать, почему в будущем стандарты занимали сотни страниц и всё равно не спасали от человеческих рук.

Ломоносов приходил ежедневно, иногда до рассвета.