Князь Андер Арес 12 - Тимофей Грехов

По площади прошла волна, гул, какой идёт по лесу от ветра.

И на трибуне президент поднял руку. Без крика, совершенно спокойно, как просят слова на совещании, и посмотрел на меня.

Я спустился, встал на трибуну рядом с ним, сложил крылья и накрыл нас двоих чарами тишины. Камеры могли снимать сколько угодно, читать по губам им было не с чего, потому что их я тоже закрыл лёгкой рябью в воздухе.

— Говори, — сказал я.

— Михаил, — сказал президент. — Я не прошу за себя. И за политиков не прошу, ни за одного из них.

Я, наклонив голову, ждал продолжения.

— Там, — он кивнул на колонну в гражданском, — стоят люди, которым за семьдесят и за восемьдесят. Они всю жизнь работали на то, чтобы страна летала в космос, лечила рак, строила реакторы. Они знают то, что не записано ни в одной книге. Это в головах. Умрёт человек, и с ним умрут двадцать лет работы, которые никто не повторит. Я не прошу вернуть им молодость ради них. Я прошу вернуть их стране. Дайте им ещё тридцать лет, и они передадут то, что знают. Обучат. Доведут до конца. Вы сами говорили в прошлый раз: потратьте возвращённое время на людей. Они потратят. Ручаюсь за них.

Я слушал и, признаться, понимал его.

Потому что он был прав. Знания умирают вместе с носителями, и это единственная потеря, которую не восполнить никакой магией.

— Десять, — сказал я.

Президент замер.

— Десять человек. Только учёные, только русские. Выбираешь ты, и выбираешь сейчас, у меня на глазах. Это последний Дар России, и он больше никого не коснётся. Ни тебя, ни твоих детей, ни следующего президента. Понял?

— Понял. — И добавил с благодарностью в голосе: — Спасибо.

Я снял чары и поднялся в воздух. Президент что-то сказал главе администрации, тот пошёл к колонне, и там началось движение.

А я развернулся к площади.

Лечить поодиночке смысла не имело. Я стал заметно сильнее и собирался эту силу продемонстрировать остальным. Тем более что больных было столько, что я работал бы до вечера, а дела, как уже говорил, у меня ещё оставались. Я поднял руки и разжал ладони.

— S anitatem areal (площадное исцеление), — и огромные зелёные пентаграммы опустились на Красную площадь целиком, от Кремлёвской стены до ГУМа, и пошли дальше, по Тверской, по набережной. Зелёный свет опускался на людей сверху тёплым дождём, почти невидимый, просто воздух чуть задрожал, и по площади прошло ощущение, которое потом описывали во всех газетах одинаково: будто кто-то положил на макушку ладонь.

И люди начали вставать. С носилок, из кресел. Индийский старик, которого держали под руки двое сыновей, оттолкнул их и стоял сам, разглядывая свои ладони. Женщина в белом платке закричала и подняла над головой ребёнка, минуту назад лежавшего у неё на руках неподвижно. Китайцы латиноамериканцы, русские опускались на брусчатку и молились, делая меня ещё сильнее.

Я смотрел на это сверху, и вскоре ко мне привели учёных.

Их поставили у подножия трибуны, десять человек, восемь мужчин и две женщины, старых, сгорбленных, с палками и без. Один сидел в кресле. Имён я не спрашивал и мыслей не читал, мне это было не нужно, я просто спустился, положил руку на голову первому и пропустил через него силу.

На каждого ушло по минуте.

Морщины уходили, спины выпрямлялись, седина оставалась, но становилась гуще. Я просто делал работу и запомнился лишь один — последний учёный и, к слову, самый старый, с орденом на пиджаке, посмотрел на меня и сказал одно слово: спасибо.

Я кивнул и всё-таки коснулся его разума и, немного подумав, сбросил ему ещё двадцать лет. Орденом «Красной звезды» он был награждён за взятие Берлина…

И вот тут ко мне полезли европейцы.

На трибуне их не было, но чуть в стороне стояла отдельная группа, человек двадцать, с переводчиками и с охраной, и некоторых я узнал. Временный глава Франции. Военные администраторы Германии и Польши. Люди, которых после переворотов посадили на место прежних и которые подписывали пекинский договор. Они видели, как молодеют десять русских, и один из них, немец, шагнул вперёд и заговорил по-английски, громко, чтобы слышали камеры.

Говорил он о том, что Европа тоже подписала Мир и сдала своих преступников, что она заслуживает равного отношения и что во имя справедливости он просит архангела распространить Дар на всех подписантов. За политиков он не просит, добавил немец, поймав мой взгляд. За учёных Европы.

Я дослушал.

А потом усилил голос так, чтобы слышала вся площадь, и Тверская, и вертолёты.

— Вы просите справедливости, — сказал я. — Хорошо. Давайте о справедливости. Кто из вас три года назад присылал сюда оружие, чтобы убивали русских? Чьи правительства отказывали больным в своих странах, когда я лечил тех, кто хотел мира? А в закрытые списки на омоложение кто вписывал себя, свою жену и своего зятя, пока ваши старики умирали в очередях?

На площади стало тихо.

— Я вылечил ваших больных, — продолжил я. — Всех, кто стоял здесь сегодня, любой нации. Я не спрашивал паспортов… а теперь вы стоите передо мной и просите ещё, и просите за тех, кто вам полезен. Вы не изменились. Вы просто сменили тех, кто просит.

Немец побледнел и отступил.

— Россия получила Дар за то, что первой сделала шаг к миру, когда вы этот мир хотели взорвать. Так что не стойте здесь и не говорите мне о справедливости. Идите домой и заслужите её сами. Лет через сто, может быть, ваши внуки её заслужат.

Я отвернулся от них, и площадь, десятки тысяч глоток, выдохнула так, будто до этого держала воздух. Кто-то засмеялся. Кто-то захлопал, и хлопки пошли по площади волной. Европейцы стояли у трибуны и не двигались, камеры с крыш держали их в кадре, и я понимал, что этот кадр пойдёт по миру раньше, чем я долечу до дома.

С исцелением и с омоложением было покончено.

Я поднялся к иллюзии, к стометровому архангелу с пергаментом, и провёл рукой. Пергамент вспыхнул и осыпался светящимися хлопьями, которые таяли, не долетая до земли. Следом растаял и сам архангел, и над площадью остался только я.

— ТЕПЕРЬ ВАША СУДЬБА И ВАШЕ БУДУЩЕЕ ТОЛЬКО В ВАШИХ РУКАХ, — сказал я. — БЕРЕГИТЕ ТО, ЧТО ВАМ ДАЛИ.

И телепортировался.

* * *

Через два дня я стоял перед зеркалом, когда мне пришло сообщение, что такси подъехало.

Клуб «Голдэн», как я уже говорил, был закрытым, вот