"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

Значит, за школой приглядывают? Но издали. Я никого не заметил.

— Не суйтесь на ту квартиру, — я попросил, глядя в глаза Карпа Евстратовича. — Не надо.

Он чуть поморщился.

— Боюсь, моё вмешательство в чужую операцию может быть расценено неоднозначно. За ними давно приглядывают. Понятковская в свое время уже привлекала внимание. Около года даже находилась под надзором, но затем его сняли. Она же переехала, замуж вот вышла. И в целом выпала из поля зрения. До недавних пор. Сигнал поступил от дворника, с полгода тому.

То есть, ещё до появления Ворона в школе?

— Но было решено наблюдать.

— Вот пусть наблюдают и дальше, — я поглядел на Татьяну. — Ты… присядь. Там… в общем, Николай Степанович, может, вам доводилось слышать? Никто не пытался часом людей с тенями скрещивать?

— Это и звучит-то противоестественно, — проворчал Карп Евстратович.

— Поверьте, выглядит ещё хуже. В общем… я и сам до конца не понял, что они такое.

Рассказывать я старался кратко, не отвлекаясь, а заодно тошноту давил, которая нет-нет да подкатывала к горлу. И слушали меня, как обычно, внимательно.

А когда я закончил, Карп Евстратович потянул за узел галстука и произнёс:

— Да… уж. Умеете вы… озадачить.

Николя вот ничего не произнёс, но подвинул к себе стакан с водой, поглядел на Татьяну, как-то виновато.

— Слышать… я однажды стал невольным свидетелем беседы. Чужой. Речь не шла об эксперименте. Обсуждалась скорее теоретическая возможность. Даже не возможность. Возможность — это что-то реальное хотя бы в перспективе. А это… это скорее фантазия. Как, если вы читали, история о чудовище Франкенштейна.

Не читал. Но Карп Евстратович кивает. Он, стало быть, читал.

Нет, я-то тоже суть более-менее представляю.

Николя воду выпил, жадно, большими глотками.

— Это произошло в последние месяцы моей работы… на прежнем месте. Я уже давно находился под действием того… препарата, а потому даже боюсь сказать, что из услышанного действительно имело место, а что является плодом моего больного воображения.

— Говорите всё, — махнул рукой Карп Евстратович, — хуже уже не будет.

— Да вы пессимист, — я не удержался. — Оптимистичнее быть надо!

— Это как?

— Всегда есть куда хуже!

На меня поглядели премрачно.

— При такой постановке вопроса я лучше побуду пессимистом.

Ну, подозреваю, что мироздание всё равно сыграет на свой лад, вне зависимости от желаний Карпа Евстратовича, но озвучивать своё предположение не стану.

— Николай Степанович, извините, что помешал.

— Ничего, — Николя кривовато улыбнулся. — Мне всё равно надо с мыслями собраться. Как-то… то время я помню крайне смутно. Дни мешают, сливаются. Разделить что-то сложно.

— А вы попробуйте представить тот вечер.

Я такое в кино видел.

— Сядьте. Прикройте глаза. Что вы делали?

— Спал, — Николя, как ни странно, совету последовал. Глаза прикрыл и сделал глубокий вдох. Морщины на лбу разошлись. — Пытался. Я сутки до этого на ногах провёл. Сперва свои пациенты, потом дежурство. И наставник, когда появился, был зол. Сказал, что нельзя так. Что я себя загоняю. А мне было хорошо. Я как раз перед этим принял дозу…

Татьяна поджала губы, но промолчала.

И да, что тут скажешь. А ей знать надо. Не я с ним жить собираюсь, семью строить. Так что… лучше послушать сейчас, когда у них ещё есть возможность передумать.

Только она ж не передумает.

— И дар требовал выхода. Я лечил. Потом снова. И опять. Вычёрпывал себя досуха, но сила всё равно прибывала. Это как будто в истории про неразменный рубль. Я трачу, а он возвращается. Я трачу, а он снова… — Николя дёрнул головой и, подняв руки, коснулся висков. — И с прибытком. А если не тратить, то сила просто разорвёт. Изнутри. От наставника пахнет табаком. Он курит мало, исключительно трубку и когда предстоит сложная операция. Или дело, которое ему не по душе. Но в госпитале спокойно. Ничего такого, что требовало бы его вмешательства. Наоборот, затишье. Я хорошо поработал. А он курил… он курил какой-то такой табак, особенный, ему доставали. Запах очень резкий. Нет, не неприятный.

Карп Евстратович слушает, только ложечку серебряную в пальцах крутит. Влево и вправо. Вправо и влево. Ложечка ловит отблески электрического света, рассыпая их по белоснежному фарфору.

— Он говорит, а я не могу понять смысла. Но нюхаю этот табак. И мне почему-то смешно. Сейчас стыдно…

— Не отвлекайтесь, — попросил я.

— Да. Конечно. Потом голова закружилась. Резко так. Откат пошёл. И я покачнулся. А он подхватил и сказал, что домой меня в таком состоянии не отпустит. Повёл к себе.

Хорошим мужиком, надо полагать, был этот его наставник.

— У него кабинет такой… был. Несколько комнат. Процедурная. Личная. Там он принимал тех, кто желал конфиденциальности. Или просто своих пациентов. Порой вёл интересные случаи, даже когда человек не мог заплатить. И по научной работе тоже. При процедурной обычно сестра милосердия дежурила. Его личная. Рядом — приёмная. Дверь из коридора вела в неё. Она на две части разделялась. Кабинет и смотровая. И там кушеточка. На неё меня положили.

Николя снова поморщился.

— Помню, он медсестре сказал, что я по молодости не рассчитал сил. Переутомился. И сказал, чтобы она принесла сладкого компота и какой-нибудь еды, потому что, как очнусь, то есть захочу. И что потом она может быть свободна. Пациентов не будет, а он с бумагами поработает. Он редко сам брался за бумаги. Просматривать карты мог, но скорее указывал, что нужно исправить в записях. Или добавить. Или ещё что. А вот сам — нет. Не любил писать. У него ещё почерк такой, что сам прочесть порой не мог. Меня уложили, и я окончательно провалился в сон. Вот. А потом не то, чтобы очнулся. Такое состояние, знаете, которое бывает на грани, когда ты понимаешь и слышишь, что происходит вовне, но при этом сам не способен пошевелиться. Жуткое, по правде говоря.

Сонный паралич?

Да, случалось. Та ещё погань.

— Голос его помню. Жёсткий. Резкий. Но слова сперва ускользали. Кому-то что-то выговаривал. А ему ответили, что он слишком уж близко принимает всё к сердцу. Что настоящий исследователь должен проявлять спокойствие и хладнокровие. Да. Это слово показалось мне холодным. Хлад-холод. И я понял, что замерзаю. На самом