Ревизор: возвращение в СССР 50 - Серж Винтеркей

и детям в Москву из Тикси. Боялся он гнева того высокого чиновника, с которым так неудачно разыграл ту операцию против Ивлева, что в результате сам и пострадал, не сумев Ивлеву никак досадить. Да, Самедов очень сильно боялся Кожевникова. Но всё же не утерпел — съездил домой. Уж очень давно родных не видел.

Жена и дети, конечно, очень обрадовались. Расстроились только из‑за того, что он велел никому не говорить о его приезде. И даже ни разу с ними на улицу вместе не вышел, чтобы кто‑нибудь не увидел, не дай бог, и не сообщил Кожевникову, что он в Москве.

Так и провёл весь отпуск в своей квартире. И так же, как приехал в пять утра, спустя месяц в пять утра и уехал в аэропорт…

А там сразу проблемы с билетами начались. Огромные проблемы. Так что следующие три дня он в аэропорту и прожил. Домой опасался возвращаться: мало ли кто‑то всё же его заметит, и Кожевникову настучит о его приезде.

Наконец, он поднялся на борт самолёта, который летел в Тикси через Игарку. Думал, что все проблемы на этом закончились и вскоре он уже будет снова в Тикси.

Конечно, он очень не хотел туда возвращаться. Но договорённость с Кожевниковым соблюдать нужно было. Нарушишь её, откажешься возвращаться в Тикси — и вот тогда точно, когда тот наведёт справки о том, где он сейчас, в тюрьму и отправишься, как Кожевников его и предупреждал.

Самедов собрал уже потихоньку информацию. И все характеризовали Никиту Богдановича как исключительно жёсткого человека. Ему теперь очень жаль было, что именно его он и выбрал для той аферы против Ивлева. Уж лучше бы он нашёл кого‑то не настолько мстительного. Сейчас же самому легче было бы…

Но, как выяснилось, когда он садился на борт самолёта, он был чрезмерно оптимистичен по поводу окончания своих проблем. Когда сели в Игарке для дозаправки, выяснилось, что в Тикси сейчас полететь никак не удастся. Сказали, мол, там страшная снежная буря разыгралась. Взлётно‑посадочную полосу засыпает снегом тут же, как её расчищают. И лететь туда никак нельзя.

Причём багаж из самолёта забрать не разрешили. И повезли всех в казарму военной части, где Самедов и провёл следующие семь дней среди солдат — грязный, небритый, питаясь тушёнкой, которую им регулярно выдавали.

Когда он и ещё несколько пассажиров из Тикси, с которыми он был знаком, ошалев от постоянного пребывания в помещении, решили немножко прогуляться, это закончилось скандалом. Откуда же они знали, что случайно выйдут на взлётно‑посадочную полосу? Узнали об этом только от разозлённого патруля, который приехал к ним и начал ругаться, говоря, что из‑за них самолёт уже пятнадцать минут приземлиться не может. Угрожали даже жалобу послать в Тикси. Но потом вроде бы всё обошлось — вошли в положение.

На восьмой день позвали их садиться в самолёт, чтобы в Тикси лететь. Как радовался Самедов! Как же он радовался! Уж лучше в Тикси, в своей уютной бочке, чем в казарме с солдатами жить и тушёнкой питаться в Игарке.

Правда, спустя полчаса выяснилось, что радовался он преждевременно. Знакомый подполковник, который тоже в Тикси летел, взял и сообщил ему по большому секрету, что погода в Тикси по‑прежнему нелётная. И что командир самолёта решил лететь туда на свой страх и риск.

В храбрости полковника у Самедова никогда не было оснований усомниться — нормальный мужик. Но вот сейчас он был бледен, когда это Самедову рассказывал. И Самедова тогда тут же пот пробил. Если б кто‑нибудь ему сказал, что на таких вот условиях в Тикси лететь надо, он, конечно, ни за что на этот борт бы не поднялся. Чёрт с ним, пусть бы и чемодан его в Тикси летел без него. Он бы лучше дождался следующего нормального рейса.

Сам он о том, что узнал от подполковника, никому не болтал — не до того было. Перепуган был до смерти. Но вскоре понял, что новость, видимо, распространилась, потому что радостные разговоры о том, что наконец‑то мы можем вернуться в Тикси, как‑то быстро сошли на нет. И люди сидели тоже бледные и напряжённые, как он сам.

Когда долетели до Тикси и начали садиться, Самедов думал, что он поседеет прямо там. Самолет мотало в воздухе, как детскую игрушку, которую трёхлетний пацан на верёвочке раскачивает, не стесняясь шваркать ею ещё и об стены комнаты.

Это был настоящий ужас. И приземлились жёстко, но потихоньку самолёт стал замедляться. Но всё равно Самедов не поверил в то, что они долетели благополучно, пока самолёт полностью не остановился.

Другие пассажиры тоже, видимо, не могли поверить, что остались живы. А потом как‑то одновременно все радостно взревели, повскакивали с мест, стали обниматься и брататься.

Самедов и сам кого‑то обнимал и целовал, не разбирая, в щёки или в губы.

Потом в аэропорту, когда багаж ждали, стали свидетелями ругани местного начальства с пилотом. Как они орали на пилота, что ни в коем случае нельзя было ему сюда лететь и садиться, что он чудом не разбился! А тот с бравым видом оправдывался:

— Не разбился же.

Наконец Самедов, получив свой багаж, добрался до своей бочки, ввалился внутрь. И первым делом, открыв чемодан, достал оттуда двух кур, которых жена в Москве сумела раздобыть и в уксусе замариновать в надежде, что он сможет их до Тикси в нормальном виде довезти. Куры в Тикси — невероятный деликатес, можно любое начальство на жареную курицу в гости звать — никто не откажется прийти.

За ту неделю, что курица лежала в Игарке на борту самолёта, он не волновался: температура на улице была минус тридцать, а иногда и минус сорок. Так что ничего там с ней не могло случиться?

Больше всего он переживал за те дни, что в Московском аэропорту провёл. И да, не зря он опасался: куры, когда он их достал, пахли тошнотворно. Есть их было никак нельзя.

Смотрел он печально на этих кур, понимая, что выкинуть их придётся, и расстраивался.

А тут вдруг какое‑то движение под кроватью началось. Под ней у Самедова был, когда он уезжал, установлен капкан на песца — единственное средство против местных крыс.

Местные крысы были не чета московским: они сами размером с песца были. Потому с ними только вот таким способом и пытались справиться.

Откинув одеяло, аккуратно заглянул под кровать. А там и в самом деле крыса попалась в капкан: хвост ей защемило. И недавно, видимо, потому