Казачонок 1861. Том 6 - Петр Алмазный

Первыми нас заметили станичные пацаны. Крутились они у крайнего плетня, во что-то играли и спорили, а потом один из них вскинул руку в нашу сторону и как завопит на всю улицу:

— Гляди, едут!

Я сразу разглядел среди этой мелюзги Ваньку Тетерева. Он сперва замер, тараща глаза на наш караван, а потом узнал и рванул к нам со всех ног, размахивая руками.

— Матушка! Мама приехала!

Татьяна Дмитриевна, увидев его, даже подалась вперед на телеге. На усталом лице сразу проступила улыбка. А Ванька уже летел рядом с колесом, подпрыгивал, пытался то за край ухватиться, то до матери дотянуться.

И тут жеребенок, единственный при нашем десятке карачаевских кобыл, вдруг отстал от матери, насторожил уши и, смешно переставляя длинные ноги, двинулся прямо к Ванюшке. Остановился перед ним, шумно потянул воздух, ткнулся мягкими губами сперва в грудь, потом в плечо и принялся обнюхивать мальца.

Ванька от такого внимания мигом перестал скакать и расправил плечи. Да так важно, что мы все чуть не расхохотались. Стоит мелюзга, нос задрал, глаза выпятил, а перед ним тонконогий жеребенок сопит и ушами крутит.

— А это что ж, мой будет? — спросил он меня. — Мой жеребец?

— А губа у тебя не дура, — хмыкнул я, придерживая Звездочку. — С чего это вдруг твой?

Ванька, не моргнув, выпалил:

— А потому что он сам меня выбрал! Я его Кузькой звать стану!

Тут уж заржали все.

И я, и мои парни, и даже Татьяна Дмитриевна на телеге рукой рот прикрыла, чтобы не так заметно было. Семен с Данилой вообще согнулись в седлах. Ленька только головой покачал, но тоже лыбился.

Жеребенок, видать, не понял, с чего такой шум поднялся, шагнул еще ближе и потянулся губами к Ванькиной шапке. Цапнул за край и начал тянуть.

Ванька обалдел, заморгал, руками замахал, но шапку не отдал. Так и стоял, вцепившись в нее обеими руками, а его новый друг продолжал тянуть и фыркать ему прямо в лицо.

На лавке у ближайшего двора захохотали старики. Они там, как всегда, сидели, грелись на солнышке и замечали все лучше других, мышь у них не проскочит.

— Во-во! — крикнул один, хлопнув себя по колену. — Признал за своего!

От этого Ванька еще сильнее вытаращился, но шапку не выпустил. Наконец жеребенок сам отпустил ее, мотнул головой и отскочил в сторону.

Я, сдерживая смех, сказал:

— Смотри, Ванюшка, не позволяй коню так делать.

Он сразу повернулся ко мне.

— Это почему?

— А потому, что один раз попустишь, то другой тоже попробует. А потом весь табун решит, что с тобой можно баловать. И уважать не станут.

Ванька замер, переваривая услышанное. По лицу было видно: сказанное он принял всерьез. Натянул шапку на голову, расправил плечи и глянул на жеребенка уже строгим взглядом.

— Ничего, — пробормотал он. — Я его воспитаю, пущай знает, кто тут главный.

— Вот и добре, — кивнул я. — Сразу видно: хозяин растет.

Жеребенок тем временем снова ткнулся ему в локоть, но уже осторожнее. Ванька не отпрянул. Только гордо задрал подбородок.

Эта картина вышла такой умилительной, что даже дед Игнат, вышедший к воротам нам навстречу, усмехнулся в усы.

Во двор мы въехали уже под общий гам, смех и обычную дорожную суету. С табуном нашим еще предстояло разбираться, но это опосля. Пока привязали весь десяток к плетню. Лишь жеребенок Кузька никак не отлипал от Ванюшки, а тот, похоже, уже решил показать ему всю станицу. Я только и успел заметить, как они двинулись к леднику: Ванька что-то серьезно рассказывал, размахивая руками.

Во дворе снимали поклажу с телег: мешки, тюки, ящики, узлы, свертки. Что-то в дом, что-то в амбар или под навес, чтобы потом без суеты разобрать. Татьяна Дмитриевна распоряжалась и часть закупленного для наших садов оставила на телеге Дежневых, дабы отвезти к себе.

Проня Бурсак, заглянувший на шум, тоже был тут же запряжен в работу и, отдуваясь, таскал поклажу вместе с Семеном и Данилой. Аслан в это время был на службе и в разгрузке не участвовал.

Возничий Лоскутова, которого к нам выделили в дорогу вместе с транспортом, как только мы сгрузили с его телеги последнее, сказал, что Ефим Савельич велел ему завернуть к нашему лавочнику, там чем-то загрузиться, а потом уже обратно.

— Дальше уж сам управлюсь, Григорий, — сказал он.

— Ну, коли так, езжай. Спасибо тебе, Андрей Петрович.

— Бог с тобой, Григорий! Я с Ефимом Савельевичем уже почитай десять годков, Дуняшу еще малой помню. Это тебе спасибо… — почтительно склонил он голову, потом развернул лошадей и укатил со двора, не теряя времени попусту.

Я же, пока остальные возились с поклажей, сбегал к Гавриле Трофимовичу. Передал ему записку от Клюева. Атаман как раз стоял у правления, о чем-то говорил со стариками.

Прочитал письмо быстро, только бровями повел.

— Доехали, стало быть? — спросил он.

— Слава Богу.

Он выслушал меня и велел станичных лошадей вернуть в табун, а новых карачаевок, о которых ему уже успели доложить, пока не держать кучей в одном месте, а развести по дворам, где найдется подходящее место. А там, мол, как разгребусь с делами, надо зайди ко мне, насчет лошадей разговор будет.

Я пожал плечами, обещал вскоре зайти и ушел. Вернувшись, сразу отправил Сему и Данилу отвести переданных нам во временное пользование станичных лошадок.

С новыми кобылами вышло посложнее. Места в одном дворе для них просто не было. Потому и пришлось разводить по разным. Две с жеребенком остались у нас, четыре поместились на отрядной базе, две у Аслана и еще две у Тетеревых.

Тут думать надо и прикидывать. Негоже держать их врозь. Они должны быть в одном месте и желательно под рукой. Идея, как все обустроить, у меня имеется, но этим, думаю, займемся уже после свадьбы Аслана и Алены.

Ванька до самого вечера крутился возле жеребенка Кузьки, прозванного так, с его же легкой руки. Он не просто рядом с ним стоял, а что-то ему втолковывал. И Машка, конечно, тут как тут, не отлипала. Когда Ванька важно объявил, что это теперь его жеребенок, она посмотрела так завистливо, что я сразу понял: скоро явится клянчить и себе такую же «игрушку».

Я расхохотался,