Место под солнцем - Илья Городчиков

class="p1">Ночь прошла в мучительном ожидании. Я не спал, проверяя последние приготовления у домны с Обручевым, но мысли были там, в лесу. На рассвете, едва первые лучи окрасили небо, мы снова были на опушке. Индейцы выглядели напряжёнными. Из лесу, бледный, с синяками под глазами, но целый, вышел Игнат. В руках он держал длинное серебристое перо.

— Видел его, — хрипло сказал он. — Оленя. Подошёл почти вплотную… он посмотрел на меня и не убежал. Перо на куст уронил. Вот.

Белый Лебедь взял перо, долго рассматривал, потом поднёс к носу, будто принюхиваясь. Его лицо оставалось непроницаемым. Наконец он кивнул.

— Духи приняли. Он достоин.

Вздох облегчения, вырвавшийся у меня, был почти физически ощутим. Второй этап был пройден. Теперь — формальности.

— По нашим законам, — сказал я, обращаясь ко всем собравшимся, — теперь должна быть свадьба. Но мы уважаем обычай народа Туку. Пусть будет два обряда. Сначала — ваш, как полагается для принятия жениха в род. Потом — наше венчание в часовне. И будет большой пир на всю колонию. За мой счёт.

Решение было встречено сдержанно, но без протеста. Индейцы видели, что их традиции уважают. Казаки и русские поселенцы — что конфликт исчерпан миром. А я получил бесценный прецедент: правила игры были сохранены, но границы — размыты.

Свадебные хлопоты накрыли колонию на следующую неделю. Это была не просто подготовка — это был первый настоящий праздник с момента основания. Женщины, и русские, и индейские, пекли хлеб, готовили угощение из общего запаса — оленину, рыбу, овощи с первых огородов. Мужчины соорудили длинные столы на центральной площади, натянули полотнища между домами.

Индейский обряд прошёл на второй день. Было много пения, танцев с бубнами, обмена символическими дарами. Игнат, одетый в сочетание казачьей рубахи и индейской накидки, прошёл через всё это с торжественной серьёзностью. Тенистая Ива сияла. Её родственники, хоть и с некоторой натянутостью, но участвовали.

На следующий день отец Пётр обвенчал молодых в ещё пахнущей свежей древесиной часовне. Было тесно, набилось полгорода. Звучала молитва на церковнославянском, которую никто, кроме горстки людей, не понимал, но все чувствовали значимость момента.

После венчания я подозвал молодых к себе.

— По закону колонии, каждой новой семье полагается участок и помощь в строительстве дома, — объявил я громко, чтобы слышали все. — Но эта семья — особенная. Она первая, скрепившая наш союз. Поэтому от моего имени: дом вам будет построен в первую очередь, к зиме будете под своей крышей. И в подарок — пара вьетнамских вислобрюхих свиней. А также конь для пашни из моего табуна и вот это.

Я достал из кармана небольшой, грубой работы серебряный браслет, изготовленный кузнецом по моей просьбе. Не самый красивый, но индейцам, не искушённым мастерством европейцев, должно было хватить и этого.

— Пусть это напоминает, что в Русской Гавани верность и смелость ценятся выше происхождения.

Гул одобрения прокатился по площади. Даже самые хмурые старейшины кивали. Жертва была невелика — один дом, один конь, безделушка. Но символизм — колоссален. Я показал, что лояльность новой общности вознаграждается щедро.

Пир удался на славу. Ели, пили квас и слабый браг, танцевали под гармошку, которую кто-то привёз с собой ещё из России, и под индейские барабаны. Луков и Черкашин, сидя рядом, обсуждали что-то своё, уже без прежней настороженности. Обручев, раскрасневшийся, рассказывал о печи. Дети бегали между столами. Даже Белый Лебедь сидел за столом и пробовал русский пирог с капустой.

Я стоял в стороне, наблюдая. Шум, смех, музыка — всё это было не просто гулянкой. Это был выдох. Сброс напряжения многих месяцев борьбы, страха, изнурительного труда. Люди видели, что можно не только воевать и строить, но и праздновать. Вместе.

Поздно вечером, когда костры стали прогорать, ко мне подошёл Токеах. Его лицо в отсветах пламени было задумчивым.

— Это было мудро, Павел Олегович. Многие сегодня увидели, что твои слова об одном народе — не просто слова. Дорога будет долгой, но первый шаг сделан.

— Дорога всегда долгая, — ответил я. — Главное — идти по ней вместе. Иди, празднуй. Завтра снова работать.

Он кивнул и растворился в толпе. Я бросил последний взгляд на площадь, на сплетающиеся в танце русские сарафаны и индейские плащи, на смеющиеся лица, и направился к выходу. В груди было непривычное тепло. Не победа в бою, не удачный запуск механизма — а тихое удовлетворение от решённой человеческой задачи. Мы избежали раскола. Мы нашли путь.

И завтра, на рассвете, мы наконец попробуем зажечь первую домну. Но это было уже завтра. А сегодня… сегодня была свадьба.

Глава 24

Свадебные торжества отгремели, оставив после себя приятную усталость и новое, более тёплое ощущение общности. Но уже на следующее утро я разослал гонцов по всем артелям и постам: всем собраться у строящейся домны через час. Праздник кончился. Настало время для настоящего дела.

Мы шли к печи вместе с Обручевым, Черкашиным и Луковым. Путь вниз по реке занял меньше часа. Ещё издали увидели тёмный, дымящийся силуэт сооружения, возвышающегося на каменном основании. Первая домна Русской Гавани. Примитивная, грубо сколоченная из огнеупорной глины и камня, она всё же выглядела внушительно. Рядом высились штабеля древесного угля — чёрные, блестящие пирамиды, результат недельной работы углежогов. Другая куча, бурая и тяжёлая, состояла из руды, привезённой со склона.

У подножия печи уже толпились люди. Сошлись почти все, кто мог оторваться от работ: казаки, ополченцы, русские переселенцы, индейцы-рабочие. Даже женщины с детьми стояли поодаль, вглядываясь в невиданное сооружение. В воздухе висело напряжённое, почти религиозное ожидание.

Обручев, нервно потирая руки, давал последние указания своей команде. Двое помощников проверяли механизм мехов — огромных, сшитых из бычьих шкур, соединённых с деревянной рамой. Ещё несколько человек стояли наготове с лопатами и железными ломами.

— Всё готово к запуску, Павел Олегович, — доложил инженер, его голос дрожал от волнения. — Угля заготовили достаточно. Руда просушилась. Печь протоплена на слабом огне, кладка прогрелась.

— Тогда начинаем, — кивнул я, подходя к основанию.

Подал сигнал. Работа закипела с лихорадочной скоростью. Сперва в жерло печи полетели увесистые охапки сухих дров — растопка. Их подожгли длинными факелами. Оранжевое пламя с треском вырвалось из верхнего отверстия, выбросив клубы светлого дыма. Через несколько минут, когда огонь разгорелся, начали закидывать уголь. Чёрные куски, блестящие на солнце, сыпались в нутро печи, заваливая раскалённые поленья. Жар ударил в лицо даже с