Место под солнцем - Илья Городчиков

руки. Их решения, скреплённые моей подписью, закон. Третий: «О воинской повинности». Все мужчины от восемнадцати до сорока пяти лет — в ополчении. Казаки и подготовленные индейцы — ядро постоянных сил. Четвёртый: «О суде». Судьёй по мелким тяжбам — Мирон и старейшины, по серьёзным — я или назначенный мной человек. Принцип — равное наказание за равные проступки, вне зависимости от чина или племени.

Каждый пункт рождался в мучительном поиске баланса между справедливостью и жёсткой необходимостью. Нужно было дать людям ощущение стабильности, но не развратить их вседозволенностью. Законы писались кровью и потом этой земли, они должны были пахнуть дымом кузницы и сырой почвой, а не пылью канцелярий.

На вторые сутки, когда в печи догорали последние поленья, а глаза слипались от напряжения, в дверь постучали. Вошёл Обручев. Его лицо, всегда озабоченное, на сей раз выражало скорее деловую сосредоточенность, чем тревогу.

— Простите, что отрываю, Павел Олегович. Но отчёты готовы. Пора бы ознакомиться.

Он разложил на столе передо мной несколько листов, аккуратно заполненных столбцами цифр и пометок.

— Уголь, — начал он, тыча пальцем в первую графу. — Запас на три печи, как вы приказывали. Две уже работают, третью закончим к концу недели. Углежоги жалуются на сырость в лесу, но выдают норму. Провиант. Зерно из испанских амбаров посчитали окончательно. С учётом нового урожая, который обещает быть, и припасов от индейцев — до весны продержимся без проблем. Рыбы и дичи тоже в достатке. Марков говорит, что с витаминами будет тяжеловато к концу зимы, но цинги пока не ждёт.

Я кивал, пробегая глазами по цифрам. Картина вырисовывалась обнадёживающая. Запасы, которые ещё несколько месяцев назад казались нам сказочным богатством, теперь были просчитаны, учтены и распределены. Работа Обручева по наведению элементарного хозяйственного порядка начинала приносить плоды.

— От Лукова, — продолжил инженер, перекладывая следующий лист. — Оружейные запасы. Фузей исправных — девяносто три. Штуцеров — двадцать два. Пороха — двести с лишним пудов. Свинца — около трёхсот. Ядер и картечи для наших пушек — полный боекомплект плюс треть про запас. Казаки свои карабины и шашки содержат сами, учёта не требуют. По донжону. Камень из карьера идёт хорошо. Фундамент по чертежу уже начали рыть на холме у северных ворот. Луков просит ещё два десятка рабочих, чтобы успеть до серьёзных заморозков кладку подвести.

Я откинулся на спинку грубого стула, ощущая странную смесь удовлетворения и лёгкой оторопи. Всё шло. Не просто как-то, а на удивление гладко. Поставленные задачи выполнялись, ресурсы росли, люди работали без явного надрыва. Даже конфликт из-за свадьбы обернулся в итоге укреплением связей. Такое ощущение, что колония, получив первый мощный импульс, теперь набрала инерцию и катилась вперёд по накатанной колее. Это была хорошая, но тревожная мысль. Удача редко бывает постоянной. Значит, где-то копится напряжение, назревает проблема, которую мы не видим.

— Прикажите Лукову выделить людей из числа новоприбывших переселенцев на кладку донжона, — сказал я, возвращая листы. — Но чтобы это не шло в ущерб заготовке дров на зиму. И пусть Черкашин усилит дозоры на дальних подступах. Слишком уж всё тихо стало после истории с теми воинами. Не верю я в их полное исчезновение.

Обручев сделал пометку в своём вечном блокноте, кивнул и вышел, оставив меня наедине с почти законченным сводом законов и смутным предчувствием. Я взглянул в заледеневшее оконце. За стёклами, под низким свинцовым небом, колония жила своей размеренной шумной жизнью. Дымились трубы, слышались отдалённые окрики, где-то стучал топор. Всё как всегда. И всё же внутренний голос, тот самый, что когда-то подсказал бежать из Петербурга, тихо настойчиво звучал где-то в глубине сознания.

С силой отогнал от себя эти мысли. Паранойя — плохой советчик. Нужно было заканчивать работу. Я снова взял перо, чтобы оформить заключительные положения — о приёме новых граждан, о торговле, о школах. Буквы расплывались перед глазами.

И в этот момент снаружи раздался не просто шум, а сдавленный крик, тяжёлый лихорадочный бег по скрипучему снежку. Дверь распахнулась с такой силой, что она ударилась о стену. На пороге стоял молодой казак, один из тех, что несли вахту на северном мысу. Его лицо было багрово от быстрого бега, рот ловил воздух.

— Павел… Олегович! — выдохнул он, едва переводя дух. — Корабли! В залив входят!

Всё внутри мгновенно сжалось в ледяной ком. Перо выпало из пальцев, оставив кляксу на последнем параграфе. Я вскочил, опрокидывая стул.

— Сколько? Чьи? — вопросы вырвались автоматически, в то время как ноги уже несли меня к стене, где висела портупея с тесаком и пистолетами.

— Три… Три парусника! Больших! С запада идут! Флагов не разобрать!

В эту же секунду с центральной площади, с мачты, где развевался наш жёлто-красно-чёрный стяг, донёсся резкий прерывистый звон колокола. Сигнал тревоги. Медные удары, тяжёлые и зловещие, разнеслись над затихшим в одно мгновение городом.

Я выбежал на улицу. Тишина, что на секунду повисла после первого удара колокола, взорвалась хаосом. Из домов выскакивали люди, хватая висевшее у дверей оружие. Женщины с криками загоняли детей внутрь. Казачья казарма выплюнула на площадь десяток вооружённых всадников — конный резерв Лукова. Со стороны индейского посёлка неслись отрывистые командные крики — там тоже услышали сигнал и понимали его значение.

Не теряя ни секунды, я рванул к берегу, к нашей главной береговой батарее. Ноги скользили на подмёрзшей земле, грудь разрывал холодный воздух. Мимо проносились бегущие ополченцы, их лица были искажены не страхом, а сосредоточенной яростью. Мы так долго готовились к удару с суши, что сама мысль об угрозе с моря казалась абстрактной. Ошибка. Глупая, непростительная ошибка.

Взбежав на земляной вал, окружавший орудийные позиции, я упёрся руками в холодное бревно амбразуры. Передо мной открылась вся ширь залива. Вода, обычно серая и спокойная, сейчас казалась неестественно тёмной под низко нависшими облаками. И по этой воде, разрезая свинцовую гладь, шли они.

Три корабля. Не наши утлые струги и даже не «Святой Пётр». Настоящие парусники с высокими мачтами, сложным такелажем, пушечными портами в бортах. Они шли строем, клином, медленно, величаво, с небрежной уверенностью хозяев моря. Расстояние ещё не позволяло разглядеть детали, но силуэты были знакомы по десятку книг и гравюр. Это были не испанские галеоны и не русские бриги. Лёгкость линий, характерный изгиб носовой части…

Я почувствовал, как по позвоночнику бежит целый табун холодных мурашек. И страх этот разносился от меня в стороны. Мною была допущена ошибка, смертельная ошибка. Я был