Место под солнцем - Илья Городчиков

— Меха! — скомандовал Обручев.

Двое самых крепких мужиков ухватились за длинные рукояти и начали ритмично раскачивать конструкцию. С глухим шумом меха раздулись, потом схлопнулись, вгоняя в нижнюю часть печи мощные порции воздуха. Огонь внутри загудел, изменив цвет с оранжевого на ослепительно белый. Жар стал нестерпимым, люди отступили на шаг.

— Руду! — следующая команда прозвучала чётко.

К печи подкатили тележку с рудой. Рабочие, обмотав лица мокрыми тряпками, стали закидывать бурые камни в жерло поверх угля. Раздался шипящий звук — влага, оставшаяся в руде, мгновенно испарилась. Потом — глухие удары. Печь поглощала сырьё ненасытно.

Процесс пошёл. Теперь оставалось только ждать и поддерживать огонь. Смена у мехов менялась каждые полчаса — работа изнурительная. Угля подбрасывали постоянно, следя, чтобы жар не ослабевал. От печи шла такая волна тепла, что даже в прохладный осенний день стоять рядом было тяжело. Люди молча наблюдали, заворожённые видом пылающего чрева и гулом, напоминающим дыхание спящего дракона.

Часы тянулись мучительно. Я не отходил от места, проверяя каждую деталь, хотя в этой фазе вмешиваться было некуда. Всё зависело теперь от мастерства Обручева, от качества руды и угля, от капризов первой в своём роде конструкции. В голове проносились обрывки знаний из далёкого прошлого: температура плавления, удаление шлака, содержание углерода… Теория, которую сейчас проверяли на практике ценой колоссальных усилий всего поселения.

К полудню из верхнего отверстия повалил густой жёлто-бурый дым — признак того, что процесс идёт. Обручев, весь в саже и поту, подбежал ко мне, его глаза горели.

— Шлак пошёл! Скоро металл!

Ещё через час у основания печи, из специального сливного отверстия, закапала первая жидкость — не расплавленное железо, а легкоплавкий шлак. Густая, вязкая масса стекала в подготовленную земляную яму, застывая там в виде стекловидных синеватых корок. Это был хороший знак — примеси отделялись.

Наконец настал ключевой момент. Обручев лично подошёл к глиняной пробке, закрывавшей летку — отверстие для выпуска металла. Длинным железным ломом он несколько раз ударил по заглушке. Та поддалась, выпала внутрь приёмной ямы. И тут же густая, ослепительно яркая струя хлынула наружу. Не вода, не огонь — жидкий бело-жёлтый искрящийся сноп света. Расплавленное железо.

Толпа ахнула единым сдавленным звуком. Даже видавшие виды казаки замерли, впечатлённые зрелищем чистой стихийной мощи. Металл лился тяжело, словно растопленный свет, заполняя подготовленную литейную форму — простую неглубокую траншею в утрамбованной глине, выложенную песком.

Я не стал ждать, пока форма заполнится полностью. Сбросил с плеч кожаную куртку, взял длинный тяжёлый молот, который специально заказал у кузнеца Гаврилы. Подошёл к месту, где металл начинал застывать по краям. Жар был адским, кожу щипало даже на расстоянии. Поднял молот и со всего размаху опустил на краснеющую, уже вязкую массу.

Звонкий чистый удар разнёсся над рекой. От заготовки отлетели куски тёмного пористого шлака. Ещё удар. И ещё. Я бил методично, выбивая из металла остатки примесей, уплотняя его структуру. Работа тяжёлая, пот заливал глаза через пару минут, руки немели от отдачи. Но внутри поднималось странное, первобытное чувство — преобразование. Ты превращал камень в нечто новое, полезное, сильное.

Потом я отступил, передав молот Гавриле. Кузнец, словно жрец у алтаря, продолжил работу, его удары были точнее, профессиональнее. Мы с Обручевым склонились над первой полученной крицей — губчатым, ещё неоднородным куском железа. Она была тёплой, тяжёлой, покрытой окалиной. Гаврила отколол от неё небольшой кусок, остудил в ведре с водой и подал мне.

Металл был тёмно-серым, с мелкозернистым изломом. Не сталь, ещё нет. Но и не хрупкий чугун. Простое ковкое железо. Пригодное для переплавки в кузнечном горне, для изготовления инструментов, деталей, простых изделий.

— Получилось, — хрипло сказал Гаврила, и в его голосе прозвучало глубочайшее удовлетворение мастера. — Металл есть. Добрый. Буду ковать — выйдут и топоры, и кирки, и ножи, и штыки.

По толпе прокатился гул, который быстро перерос в ликующие крики. Люди хлопали друг друга по плечам, смеялись, некоторые индейцы пустились в неистовый танец, подбрасывая вверх шапки и платки. Это была не просто удача. Это был прорыв. Ключевой, стратегический.

Я стоял, вытирая пот с лица, и смотрел на ликующие лица. Казаки, русские мужики, индейцы — все были объединены в этот миг общей победой над стихией, над беспомощностью. Мы сами, своими руками, добыли из калифорнийской горы металл. Теперь цепочка замыкалась: лес, поле, скот — и теперь руда. Полная самодостаточность в основе основ.

— Первая домна на всём Западном побережье, — громко сказал я, обращаясь ко всем, но глядя на Обручева и Гаврилу. — Возможно, и во всей Северной Америке к северу от Мексики. Вы это сделали. Мы это сделали. Отныне мы не будем зависеть от поставок железа через океан. Наши топоры, наши плуги, наш инструмент — всё будет своё. Это — наша свобода!

Крики усилились. Теперь уже все понимали значение этого дня. Это было не просто железо. Это был суверенитет. Теперь Русская Гавань могла обеспечивать себя всем, кроме одного — людей. Но и с этим мы уже работали.

Я позволил праздновать ещё час, а затем разогнал народ по работам. Сама печь требовала осторожного остывания и чистки. Но главное было свершено. Технология работала. Теперь предстояло наладить постоянный цикл, увеличить выплавку, построить кузнечный цех. Но фундамент был заложен.

Следующие дни прошли в лихорадочной деятельности по организации нового производства. К печи приставили постоянную смену рабочих и углежогов. Черкашин организовал усиленную охрану всего комплекса и подступов к руднику. Спустя неделю мы получили уже несколько десятков пудов кричного железа, часть которого Гаврила немедленно пустил в дело — на перековку в первые, целиком местные топоры и лемехи.

Именно тогда, когда первые изделия из «гаванского» железа пошли в поля и на лесоповал, я объявил о новом общем сборе. На сей раз — не по тревоге, а для торжества.

Середина осени выдалась на редкость тёплой и ясной. Небо было высоким и прозрачным, солнце золотило уже пожухлую траву на центральной площади, которую мы теперь с гордостью называли Плацем. К полудню там собралось практически всё население колонии — все, кто мог ходить. Пришли русские переселенцы в своей лучшей, хоть и поношенной одежде. Казаки выстроились в две шеренги по краям площади в полной выправке, с карабинами у ноги. Индейские роды расположились отдельными группами, их яркие одежды и узоры контрастировали с более тёмными тонами русских кафтанов. Даже женщины с детьми стояли в первых рядах. В центре площади, у недавно сколоченного помоста,