Мстислав Дерзкий. Часть 6 - Тимур Машуков

— Духи предков! Внемлите! — мой голос грохнул, разбивая мертвую тишину, и эхо покатилось по ледяным склонам, как гром.

И они откликнулись. Не как призраки, а как живые силы природы, сплетенные из самой моей крови и воли.

Справа от меня, из клубов инея и собственного дыхания, вздыбилась Водяная Змея. Не монстр из глубин, а сама стихия воды в ее древнем, первозданном гневе. Ее тело было соткано из хрустальных струй и плавников изо льда, глаза горели синим светом арктических глубин. Она прошипела, и из ее пасти хлынул не поток, а давление всей мощи рек и океанов, сокрушительная стена жидкой тяжести, которая обрушилась на черные щупальца инея, смывая их, дробя мощью неудержимого течения.

Слева, с рыком, от которого задрожала земля, выпрямился Огненный Волк. Но это был не простой огонь. Это был огонь очага, дух воинской ярости, пламя, которое греет, а не испепеляет. Его шкура колыхалась, как языки костра на ветру, из глаз сыпались искры, а клыки были выкованы из белого каления. Он бросился не на волну, а в сторону, описывая круг, и там, где его лапы касались льда, оставались тлеющие следы, отрезая пути для новой атаки.

Прямо передо мной, с глухим гулом, поднялся, приняв на себя первый удар черного инея, Земляной Медведь. Он был грузным, могучим, сложенным из глыб, с каменными когтями и глазами-янтарями. Иней облепил его, пытаясь проморозить и рассыпать, но медведь лишь рявкнул, и из его груди полилась сила непоколебимой тверди, согревающая жила земли под вечной мерзлотой. Он был щитом. Недвижимым, несокрушимым.

А над головой с пронзительным клекотом, рассекая ледяное небо, возник Воздушный Орел. Его крылья состояли из северного сияния и порывов урагана, каждое перо — сгусток стремительного ветра. Он не атаковал, он царил. Его взгляд, зоркий и неумолимый, фиксировал каждое движение Разумовского, а взмахи крыльев рвали сформированные тем чары, рассеивали концентрацию его воли, не давая собрать силу для смертельного удара.

Я не стал призывать образы в себя — я призвал извне себя. Это была высшая магия волхвов, которой достигали лишь единицы в мое время. И вот теперь на эту ступень поднялся и я.

Разумовский отшатнулся. Его марионеточная плавность сменилась резким, ящерным движением. Синий огонь в глазницах полыхнул алым отблеском ярости.

— Детские игрушки! — прошипел он, и его голос зазвучал уже хором — его собственный тембр, смешанный со скрипом льда и шепотом мертвых. — Ты играешь в шамана, мальчик, в то время как я служу Вечности!

Он вскинул руки к небу. И ледяная равнина зашевелилась. Из-под снега начали вылезать фигуры. Не скелеты, нет. Тени. Призрачные, расплывчатые формы тех, кто замерз здесь, чьи души не нашли покоя. Они тянулись к нам, безглазые, безголосые, но несущие в себе весь ужас и холод своей кончины. Армия замерзших душ поползла вперед, беззвучно воя ледяным ветром.

Медведь загрохотал, сокрушая первые ряды своими каменными лапами. Змея била хвостом, сметая сразу десятки. Волк пылал, и его жар заставлял тени таять с тихим шипением. Орел пикировал, и вихри разрывали призрачные формы в клочья.

Но их были сотни. Тысячи. Бесконечный поток.

— Их не победить! — крикнул Разумовский, и в его голосе зазвенела победная нота. — Они — сама Стужа! Они — вечны!

Я смотрел на эту надвигающуюся тьму. На души, обреченные на вечный холод. И чувствовал в сером пламени в своей руке не только силу распада. Но и силу… освобождения.

Я опустил руку с пылающим пламенем времени и ткнул ею, как кинжалом, в лед перед собой.

— Нет ничего вечного, Григорий, — сказал я тихо, но мой голос был слышен сквозь вой и грохот. — Даже вечность кончается.

Серое пламя ударило в землю. И пошло не взрывом, а волной. Тихой, беззвучной, неумолимой волной забвения. Она не разрушала. Она… стирала. Стирала боль, стирала страдание, стирала сам факт несправедливой смерти. Она была милосердием, обращенным в абсолютное оружие.

Волна накрыла первые ряды теней. И они… пропали. Не рассыпались, не исчезли. Они просто перестали быть. Оставив после себя лишь тихий вздох облегчения и чистый, нетронутый лед.

Разумовский вскрикнул. Нечеловеческим, скрежещущим звуком. Его магия, построенная на замороженном страдании, таяла под моим прикосновением, как снег на раскаленной плите.

— ТЫ! — заорал он, и вся его марионеточная элегантность исчезла. Он был теперь просто сгустком ненависти, воплощенным в бледной плоти. Синий огонь в его глазах вырвался наружу, превратившись в два факела ледяного пламени. — Ты посмел! Это МОИ души! МОЯ сила! МОИ игрушки!!!

Он рванулся вперед. Его движения стали резкими, стремительными, как у падающей сосульки. Черный иней сконцентрировался вокруг его рук, сформировав длинные, изогнутые клинки из абсолютного холода. Он забыл про духов, про чары. Он шел прямо на меня, чтобы разорвать, заморозить, уничтожить вблизи.

Мои духи бросились навстречу, но он, не замедляя хода, взмахнул руками. Волна чудовищного холода, в тысячи раз более концентрированного, чем прежде, вырвалась от него. Она заморозила воду Змеи в мгновенном ударе, сковала лапы Волка в пылающей броне, покрыла толстой коркой каменную шкуру Медведя. Только Орел успел взмыть ввысь, избежав прямого попадания.

Разумовский был уже в десяти шагах. Его искаженное лицо, освещенное синим внутренним огнем, было похоже на маску безумия.

— Я отниму у тебя все, Мстислав! — выкрикнул он. — Твою память! Твою жизнь! Твое сердце, которое еще бьется! Я заморожу его в твоей же груди!

Я стоял, опустив руку. Серое пламя вокруг нее потухло. Вместо него по моей руке, от плеча к кулаку, пробежала золотая жила — свет Экскалибура, чистый и неумолимый.

Он сделал последний шаг и занес ледяной клинок для удара.

Я встретил его взгляд. Не синий огонь, а ту пустоту, что была за ним.

— Попробуй, — сказал я.

И мир взорвался светом и ревом двух сталкивающихся бездн. Наши клинки встретились.

Точнее, встретились ледяная коса смерти, выкованная из черного инея и отчаяния замерзших душ, и золотой свет моей воли, еще не обретший формы, но уже непоколебимый в своей сути. Удара не было. Был взрыв. Не звука, но смыслов.

Вокруг точки столкновения мир расслоился. С моей стороны — трещащий, живой лед, пронизанный сетью золотых прожилок, дышащий последним паром жизни. С его — абсолютная, зеркальная гладь небытия, холод, вывернутый наизнанку, отрицающий сам принцип движения.

— Ты… всего лишь…