Мстислав Дерзкий. Часть 6 - Тимур Машуков

Разумовский смотрел на это сверху, и его бешенство перешло в какую-то надрывную, истерическую ярость.

— НЕТ! ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! КАК ОНИ СМЕЮТ⁈ КАК ОНИ СМЕЮТ ЕЩЕ СОПРОТИВЛЯТЬСЯ⁈

Он исступленно рвал на себе остатки одежды, и синее пламя било из него фонтанами. Бывший Хозяин потерял всю свою театральность, весь холодный расчет. И стал воплощением поражения, просто сгустком оскорбленного зла.

И это была его ошибка.

Пока он кричал, я действовал. Я не стал парить в воздухе, не стал метать молнии. Сделал лишь то, что умел лучше всего. Я пошел на него. По льду. Каждый мой шаг был тяжел и осознан. Золотой свет вокруг меня сгущался, превращаясь в доспехи из сияния. В правой руке пламя времени вновь вспыхнуло — серое и неумолимое.

— Спускайся, Григорий, — сказал я, и мой голос прозвучал до боли обыденно на фоне его визга и грохота битвы. — Или я достану тебя и оттуда.

Он с ревом обрушился на меня. Теперь он не фехтовал. Он бил. Дико, безобразно, сметающе. Ледяные клинки возникали и рассыпались, волны холода били веером, острые осколки смерзшегося времени летели в лицо. Он был как буря, как лавина.

А я ощутил себя скалой. Парировал его атаки. Не спешно, но всегда вовремя. Мои удары были не столь многочисленны, но каждый — с ювелирной точностью. Серое пламя отнимало силу у его заклинаний, превращая их в пыль еще до завершения. Золотой свет Экскалибура отражал удары, и с каждым таким отражением Разумовский взвизгивал, как будто его самого били по голой нервной ткани.

Я видел его глаза. Вернее, эти синие огни. В них теперь бушевало не только бешенство. В них прокрадывался страх. Животный, панический страх твари, осознавшей, что конец — реален.

— Не подходи! — завопил он, отлетая после очередного столкновения. На его груди дымилась черная отметина, оставленная моим серым пламенем. — Я… я могу дать тебе силу! Вечную жизнь! Власть над смертью! Вместе мы… мы сможем низвергнуть даже Ее! — он бросил взгляд на безмолвную статую Мораны.

— Мне не нужна твоя власть над смертью, — я продолжал идти. — Мне нужна справедливость для жизни.

Я пропустил его очередной, отчаянный выпад, пропустил ледяное лезвие в сантиметре от лица, и нанес свой ответный удар. Не мечом. Кулаком, обернутым в яркое пламя.

Удар пришелся ему в солнечное сплетение. Не было звука удара по плоти. Был звук трескающейся эпохи. Звук лопнувшей пустоты.

Разумовский изогнулся, из его рта вырвался не крик, а сухой, пепельный выдох. Он откатился по льду, потеряв весь свой запал, и встал на колени. Синий свет в его глазницах померк, стал неровным, мигающим, как свеча на ветру.

— Нет… — простонал он, глядя на свои руки. Они начинали рассыпаться по краям, превращаться в мелкую, темную пыль, уносимую ветром. — Нет… этого не может… Я слуга Вечности… Я…

Он поднял голову. Посмотрел на меня. И в этом взгляде, сквозь боль и страх, на миг мелькнуло что-то старое. Что-то человеческое. Осколок того Григория Разумовского, который когда-то строил планы в теплых палатах, а не леденел в услужении у смерти. Мелькнуло — и погасло, задавленное всепоглощающей ненавистью.

— Если я паду… то ты… ты падешь со мной!

Он с хрипом вскочил, собрал в комок ВСЮ оставшуюся в нем силу, всю ярость, весь холод, всю кривду своей незаконченной жизни.

И выпустил ее не в меня. Он вогнал этот сгусток негативной энергии в лед под нашими ногами.

Площадь перед Холодным Храмом содрогнулась.

Лед встал дыбом. Трещины, подсвеченные синим огнем изнутри, побежали во все стороны, как молнии. Из образовавшихся разломов рванули вверх столбы адского, негасимого холода, смешанного с черной магией вырождения.

Это был не призыв, не ритуальная магия. Он спровоцировал самоубийственное землетрясение. Рушил все вокруг, чтобы погрести меня под обломками этого проклятого места.

Казалось, сам воздух превращался в битое стекло. Мир дрожал и звенел, готовый развалиться на куски. Где-то рядом рухнула одна из ледяных колонн, сокрушая духа-воина. Генералы Нави, пользуясь хаосом, усилили натиск. Отец и его рать отбивались, но их строй дрогнул.

Я стоял в эпицентре этого безумия, чувствуя, как лед уходит из-под ног, как холод, способный заморозить саму мысль, лижет мое тело. Над нами, нависая, смотрела каменная гримаса Мораны. И ждала.

Я посмотрел на коленопреклоненного, разваливающегося на части Разумовского. На его торжествующую, искаженную улыбку.

Победа была близка. Он был сломан. Но смертельно раненый зверь — самый опасный. Он увлекал меня в бездну вместе с собой.

Мне нужно было закончить это. Сейчас. Пока храм не рухнул нам на головы. Пока эта волна кривды не поглотила последние островки правды, за которые бились отец и его воины.

Я вобрал в себя весь свет. Все пламя. Всю волю. И приготовился к последнему прыжку сквозь бушующий хаос, к тому, чтобы нанести финальный удар.

Битва вступила в свою самую отчаянную, самую разрушительную фазу. Исход висел на волоске.

Мир вокруг был не просто хаосом. Он был агонией самой реальности. Ледяные плиты площадки вздымались и рушились, как осколки разбитого зеркала богини. Столбы сизого, ядовитого холода били из разломов, выедая саму память о форме и цвете. Воздух звенел, натянутый до предела, готовый лопнуть и разрезать все живое. А в центре этого безумия, на коленях, улыбался нечеловеческой улыбкой Разумовский. Он умирал. Но он решил, что я умру первым.

— ВМЕСТЕ! — его голос был уже не голосом, а скрежетом ломающихся мировых осей. — В БЕЗДНУ! ВМЕСТЕ!

Он был воронкой, всасывающей в себя остатки магии этого места, вытягивающим жизненную силу даже из своих генералов. Отец и его воины, сбившись в кольцо, отчаянно отбивались от ослабевших, но все еще смертельно опасных слуг Нави. Я видел, как тенистый ткач рвал сети на глазах, но ледяной исполин все еще бился с отцом, и каждый удар его топора отзывался во мне тупой болью.

Нужно было кончать. Сейчас. Пока отец не пал. Пока Видар, сокрушавший ледяных големов на подступах к подиуму, не был погребен. Пока эта агония не перешла в необратимую смерть для всех нас.

Я вдохнул. И вдохнул не воздух — воздух здесь кончился. Я вдохнул время. Ту самую тихую, мощь распада, что копилась во мне. Я вобрал в себя не только свои силы. Протянул