Мстислав Дерзкий. Часть 6 - Тимур Машуков

чувствовал на себе взгляд. Он был тяжелее горы, холоднее межзвездной пустоты. В этом взгляде не было ненависти Разумовского. Там было бесконечное, всепоглощающее безразличие. Безразличие бога к букашке, посмевшей нарушить тишину его сада.

И тогда она заговорила. Ее голос. Он не звучал в ушах. Он возникал прямо в черепе, в костях, в душе. Это был голос самой Зимы, голос Конечной Ночи, голос тишины после последнего вздоха.

— ЖАЛКИЕ СМЕРТНЫЕ!!!

Слова обрушились на нас, как удар ледника. Видар замычал от боли, зажав уши. У меня из носа брызнула свежая кровь. Казалось, треснул череп.

— ВЫ ПОСМЕЛИ… ВМЕШАТЬСЯ… В МОЙ ПОРЯДОК. ВЫ ПОСМЕЛИ ОТНЯТЬ У МЕНЯ РАБА. ВЫ ПОСМЕЛИ ШУМЕТЬ У МОЕГО ПОРОГА. СЕЙЧАС… СЕЙЧАС ВЫ ПОЗНАЕТЕ СИЛУ ГНЕВА БОГИНИ СМЕРТИ!!! СИЛУ ТОЙ, ЧТО ПРЕВРАЩАЕТ МИРЫ В ЛЕД, А СОЛНЦА — В ПОГРЕБАЛЬНЫЙ ПЕПЕЛ! ВАШИ ДУШИ ЗАМЕРЗНУТ В ВЕЧНЫХ МУКАХ, СТАВ УКРАШЕНИЕМ МОЕГО ЧЕРТОГА!

Каждое слово было пыткой. Каждое слово вымораживало надежду. Я чувствовал, как воля, только что победившая Разумовского, крошится под этим нечеловеческим напором. Это была не магия. Это был факт. Как тот незыблемый факт, что вода мокрая. Она была Смертью. И она объявила нам свой приговор.

Я попытался поднять меч. Рука не слушалась. Она одеревенела, как будто никогда не сгибалась. Я попытался сделать шаг. Ноги вросли в лед по колено.

Она даже не взмахнула рукой. Она просто была, и ее бытия было достаточно, чтобы остановить жизнь.

Отчаяние, черное и липкое, поползло из глубины. Мы прошли такой ад… чтобы вот так просто замерзнуть здесь, не успев даже понять, что происходит⁈

И тогда рядом со мной раздался голос. Низкий, хриплый, наполненный не божественной мощью, а земной, звериной яростью.

— Эту красотку я беру на себя.

Я с трудом повернул голову. Видар.

Он стоял, отставив одну лапу — лапу⁈ — низко опустив голову. Его золотистые глаза, обычно умные и легкой хитринкой, теперь горели зеленым огнем чистой, безудержной ярости. Шерсть на загривке стояла дыбом. Из пасти капала слюна, замерзающая в ледяные кристаллы еще в воздухе. Он не смотрел на меня. Его взгляд был устремлен на Морану. И в нем не было ни страха, ни благоговения. Только вызов.

— Видар, нет! — хрипло вырвалось у меня. — Она… Она же богиня! И что это такое⁈ Ты в кого превратился⁈

— Нравится? — оглянулся он. — Кострома задарила этот облик. Мы как-то с ней в постели экспериментировали. Она такая затейница, чтоб ты знал, а строит из себя скромняжку… Кхм, не будем об этом. Я ж тут вроде как из последних сил биться собираюсь. Все, не мешай.

— Но…

Только зверь, в которого превратился Видар, уже меня не слушал. Он сделал первый шаг. Потом второй. С каждым шагом его тело, огромное и мощное, начинало меняться. Мускулы наливались еще большей силой, сухожилия натягивались, как струны. От его шерсти повалил пар — не от тепла, а от переизбытка кипящей внутри жизненной силы, той самой первозданной мощи, что противостоит смерти с первого дня творения.

— Маленький мишка… — прозвучал холодный, насмешливый глас Мораны. — Ты будешь первым. Твою шкуру я повешу у входа.

Видар не ответил. Он только зарычал. Рык был таким, что лед под ним треснул звездой. И он побежал.

Сначала просто быстро. Потом очень быстро. В следующий миг его фигура начала расплываться, превращаясь в золотисто-серую стрелу, в сгусток мышц, ярости и скорости. Он не бежал по льду. Он летел стремглав, оставляя за собой не следы, а траншеи, выбитые в мерзлоте. Воздух перед ним загорался от трения, но не теплом — зеленоватым пламенем дикой, животной магии.

Морана, казалось, лишь с любопытством наблюдала за приближающейся бурей на четырех лапах. Она медленно подняла одну руку. Из ее пальцев начал струиться не свет, не холод, а ничто. Полоса абсолютного небытия, без цвета, без запаха, без температуры. Смерть для всего живого.

Видар не свернул. Он ревел, набирая скорость, и в его рыке я услышал все — и ненависть, и усталость долгих походов, и правду, которая сильнее страха, сильнее разума, сильнее даже самой смерти.

И в тот миг, когда полоса небытия должна была коснуться его, он исчез.

Не растворился. Сделал прыжок, который не поддавался законам физики. Прыжок духа, прыжок воли. Он возник уже в пяти шагах от нее, в воздухе, все его тело вытянулось в одну линию, когтистые лапы были направлены вперед, пасть распахнута в немом рыке.

Морана, впервые за всю эту встречу, сделала движение, похожее на реакцию. Она чуть отвела голову. Ее рука дернулась, чтобы изменить направление смертоносного луча.

Но было поздно.

Золотисто-зеленая молния, которой стал Видар, врезалась в нее.

Раздался звук, которого не должно было быть. Не взрыв. Не хруст. ГРОХОТ. Грохот сталкивающихся миров. Грохот жизни, врезающейся в смерть. Грохот правды, бьющей в самое сердце лжи.

Зеленоватое пламя и сизый холод вспыхнули, смешались в ослепительной вспышке. Волна силы отбросила меня, как щепку. Я ударился о лед и откатился, едва удерживая сознание.

Когда зрение прояснилось, я увидел.

Видар лежал на льду метрах в двадцати от меня. Он не двигался. Шерсть на его боку была покрыта инеем, из пасти текла алая кровь, быстро замерзающая рубиновыми сосульками.

А Морана… Она все еще стояла. Но теперь она стояла не так прямо. Ее левое плечо, куда пришелся удар, было покрыто паутиной тончайших трещин. Из-под капюшона на нас лился уже не просто холодный серебристый взгляд. Там, в этой безликой тьме, зажглись две точки. Две точки ярко-синего, яростного пламени.

Она была тронута. Ее коснулись. Ее оскорбили.

И это значило только одно — ее можно было победить.

Я встал на ноги. Боль ушла. Усталость испарилась. Осталось только одно. Холодная, кристальная ярость. Я посмотрел на тело Видара. Перевел взгляд на богиню, которая впервые за тысячелетия обратила на смертного свой полный, небезразличный гнев.

Я поднял меч. Направил его острие на нее.

— Нет, — прошептал я, и мое слово, тихое, прозвучало громче, чем ее ледяной гром. — Теперь — моя очередь.

Тишина после удара Видара длилась одно сердцебиение. Два. В ней слышался звук биения моей собственной крови в ушах и хрустальный звон треснувшей ледяной брони на плече богини.

Я уже поднял меч, уже приготовился броситься в последнюю, безнадежную атаку, зная, что это конец, но желая укусить хоть раз эту ледяную тварь, прежде чем превратиться в сосульку.

И тогда на льду, где лежало неподвижное