Двадцать два несчастья. Том 9 - Данияр Саматович Сугралинов

— Так там же чуть-чуть.

— Нет-нет, я практически не пью.

— Ну, тогда попьем чаю с тортом.

Я зашел на кухню. Самую обычную кухню, но необычайно чистенькую, опрятную и выдраенную до зеркального блеска: белый буфет, бежевый гарнитур, компактный столик, накрытый прозрачной клеенкой. Все было настолько тщательно взлелеяно Аленой Петровной, что язык не поворачивался сказать, что она живет в бедности.

Хозяйка тоже забежала на кухню и захлопотала у плиты: поставила чайник на газ и полезла в холодильник в поисках чего-то там.

— Алена Петровна, не хлопочите, — попросил я. — Попьем чаю, да и все.

— Ну что вы, ну что вы…

Наконец неугомонная старушка закончила с хлопотами. В результате весь стол был заставлен всевозможными розеточками с вареньем, вазочками с повидлом, тарелочками с джемами и конфитюром: видно, что у нее не было денег на конфеты и даже самые обычные печенюшки, но уж варенья она в этой связи наваривала полно. Заметив мое изумление, она сдержанно улыбнулась:

— Дача у меня осталась, когда мой Вадимушка умер, и я туда все время езжу. У меня проездной, так что бесплатно. И там такой хороший сад, а рядом был огромный колхозный сад, так он одичавший остался, но яблоки там прекрасные. И сливы. И алыча. Я набираю этого всего сколько угодно. Привожу и делаю дома варенье, поэтому его у меня всегда полно, да и остального: сушу яблоки, сливы, груши. Огородик свой тоже есть, так что не пропадем.

— А вы одна живете? — спросил я. — Детей у вас нет?

— Нет. Был у меня сынок Алеша, но умер от менингита, — тихо сказала она и вздохнула. — Так и проживаю теперь одна. А вы…

— Да называйте меня на ты, — предложил я.

— Хорошо, — кивнула она. — А ты что хотел?

— Да вот мы собираемся делать музей, посвященный академику Епиходову, — сказал я, взяв за основу сочиненную побасенку Ирины. — Собираем материалы от всех знакомых, кто с ним был связан: воспоминания какие-то, возможно, вещи. Что-то такое. Ну, то есть все, что можно, потому что в его старой квартире уже мало что осталось.

— Вот это я понимаю, понимаю, — одобрительно закивала она. — Ты знаешь, Сергей, у меня здесь такого ничего и нет, но вот на даче остались его шахматы. Сережа Епиходов с моим Вадимом так любили играть в шахматы, ты даже не представляешь! И Епиходов откуда-то из Средней Азии привез совершенно удивительнейший набор. Там инкрустированная малахитом доска — это просто красота неописуемая. Они часто на даче устраивали турниры. Могли до утра играть. Так я эти шахматы домой и не забирала. Отдам, но это надо туда ехать, а сейчас там все снегом замело.

— Ну, ничего. Я тогда в следующий раз, когда в Москве буду, я здесь в аспирантуре учусь, зайду к вам, и вы мне покажете эти шахматы, — сказал я. — Вещь дорогая, так что забирать не буду. А вот сфотографировать сфотографирую. Для музея.

— Да, и это было бы хорошо, — одобрительно сказала Алена Петровна, отрезая себе еще кусочек торта. — Спасибо, что ты зашел. А ведь я тогда говорила: Сережа, не женись на Ирине, потому что она тебя до добра не доведет. И вот до чего довела…

С этими словами она вздохнула и принялась пить чай. Сколько я потом ее ни расспрашивал, что она имеет в виду, больше старушка ничего не сказала.

Распрощавшись с Аленой Петровной, я сел на такси и отправился в аэропорт. Улыбка не сходила с моего лица, невзирая на тягостный разговор, потому что еще чуть-чуть — и я увижу Пивасика и Валеру. Да, именно их, потому что в Казани я решил не задерживаться. Заскочу к родителям, успокою и назад в Морки!

Глава 20

Валера на меня обиделся. Причем обиделся совершенно серьезно, потому что при моем появлении забился в щель между плитой и стеной и не вылезал оттуда, как бы я его ни звал и ни просил.

Пивасик, который сразу радостно встрепенулся, спикировал мне на плечо и теперь сидел там, вцепившись когтями, и ни в какую не хотел уходить, периодически легонечко поклевывая меня клювом за палец, демонстрируя, что вот он здесь и все контролирует. Пивасик смотрел на меня, косил рыжим глазом и то и дело печально и укоризненно сообщал:

— Суслик.

— Да, я вижу, Пивасик, что ты по мне соскучился. Рассказывай, как дела? — сказал я и легонько погладил Пивасика по голове.

Тетя Нина, которая радостно хлопотала с ужином, засмеялась и сказала:

— Эх, слышал бы ты, Джимми, какие матерные частушки он петь научился. Что, Пивасик, стыдно теперь, да? Бесстыдник ты! Чучело!

Пивасик отвернул голову и посмотрел на тетю Нину осуждающим взглядом. Ответом он ее не удостоил.

— Причем мало того, что он мне их пел или Валере. Мне-то ладно, так он же популярности хочет, представляешь, уселся у нас на заборе рано утром, люди идут на работу, а этот гад поет им матерные частушки! Я все думала, что замерзнет, но бог миловал этого стервятника.

Пивасик надулся и не снизошел до ответа. А тетя Нина продолжала ябедничать:

— Люди идут и удивляются, что у ихнего доктора такой попугай некультурный!

Этого Пивасик уже не выдержал и неодобрительно крякнул.

— И что, не холодно ему было на заборе сидеть? — попытался разрядить обстановку я. — Новый год на носу, морозы…

— Да нет, у нас такая сейчас погода теплая, безветренная. А Пивасик вообще какой-то такой, что ему плевать на любую погоду, — укоризненно хихикнула тетя Нина и продолжила нагнетать: — И представляешь, шла по улице учительница, между прочим, Валентина Ивановна…

— Она завуч, — машинально поправил я.

— Ну, пусть завуч, в школу, а Пивасик сидит на заборе и ей матами частушки поет. Срамота какая! Такой стыдобы набрались с твоим Пивасиком, что мочи моей больше нету!

Тетя Нина гневно выдала всю эту тираду залпом и начала разливать суп по тарелкам.

— Ты горячего сегодня еще не ел. Каждый день в желудок надо жидкую пищу, — заявила она категорическим тоном, и я даже не стал спорить, доказывая, что жидкая пища не обязательна каждый день.

Миф этот, кстати, возник еще при Союзе, потому что супы легче перевариваются и дают