Око Индры - Рафаэль Миргалиевич Тимошев

– Владимир Иванович! – снимая с пальца перстень, воскликнул Фральцев. – Секундочку!

Антиквар ловко повернул ларец, нащупал сбоку овальное углубление и одним движением приложил к нему печатку.

В то же мгновение внутри куба что-то заскрипело, и вдруг металлические лепестки лотоса, сжатые хоботками барельефных слонов, дрогнули и, глухо щелкнув… раскрылись!

Майданов и Галев одновременно отпрянули от стола.

– Что происходит, кошки-мошки! – рявкнул Майданов.

Бровь Галева поднялась еще выше. Он только пожал плечами и, осторожно склонившись, заглянул в прямоугольное, несколько большее, чем на боковой стенке ларца углубление – в нем было то же изображение индусского бога.

– Ваша очередь, Владимир Иванович! – Фральцев неестественно рассмеялся в лицо Зеленина. – «Ключ» в вашем левом кармане!

Но и без того рука Зеленина, сжимавшая родовую печатку, уже зависала над золотым ларцом; мгновение – и, повинуясь какой-то неведомой силе, он опустил ее в раскрытые лепестки металлического цветка…

Печатка вошла четко, край в край… И никто не успел опомниться, как верхняя поверхность качнулась, плавно, словно крышка лючка, соскользнула в сторону, и в ту же секунду из глубины вырвался яркий луч – ударил в потолок, мигнул, с новой силой сверкнул изнутри – сначала золотистым, затем бордово-голубым светом – и все с ужасом попятились от увиденного… Внутри, словно живое око, мигая и выплескивая свет, пылал огромный кристалл…

Все исчезло секунд через десять. Потрясенные люди еще несколько минут стояли в оцепенении, не двигаясь, испуганно взирая на стол, где только что стоял ларец – на месте золотого куба лежал прозрачный многогранный камень величиной с кулак…

Галев, почему-то оказавшийся в углу комнаты, у напольных часов, потряс головой, словно освобождаясь от наваждения, приблизился к столу, у которого все еще стоял окаменевший Зеленин, и, едва ворочая языком, пробормотал:

– Это… фокус?

В комнате как-то одновременно зашевелились.

– Это освобождение бога… – выдавил Зеленин.

Галев отрешенно взглянул на профессора:

– Бога? Какого, к черту, бога!

Зеленин, не отвечая, осторожно коснулся пальцем прозрачного, еще теплого камня.

– Теперь это всего лишь «блистательный камень ваджра»…

Всех отрезвил растерянный возглас Коли:

– Антиквар пропал!

Галев обалдело уставился на помощника:

– Как… пропал?! – Он огляделся.

– Один из понятых тоже!

– Это был индус… брахман… – произнес отрешенно Зеленин. – Маруты…

– Какой еще, к черту, брахман, кошки-мошки! – задохнулся Майданов. – Галев, достань этих фокусников из-под земли! – полковник устремился к выходу. – Удрали! С золотом! Из-под носа!

Майор побагровел:

– Коля, вызывай людей и переверни весь отель! Достать из-под земли! Петрович – завершай! И вещдоки! Все заснять! Камень, камень, главное! Быстро!

Сорвавшись с места, бросил:

– Хороши же, Владимир Иванович! Не ожидал!

Его чуть не сбила с ног Елена Владимировна, стремительно влетевшая в кабинет Хагерта. Бросив взгляд на забинтованную голову мужа, со слезами кинулась ему на грудь.

– Боже! Что произошло? Я предчувствовала! Что с головой?

Владимир Иванович нежно прижал всхлипывающую супругу и, успокаивая, провел рукой по волосам:

– Все хорошо, Леночка… Мы, видимо, задержимся…

Косов, лишь мельком взглянул на них – подобрал со стола кристалл и потянулся за тетрадью. Зеленин слегка отстранил супругу:

– Вы разрешите? – тихо попросил он, коснувшись руки капитана. – Только взгляну…

В глазах профессора Косов увидел нечто такое, чему трудно было отказать…

Из записок Питера Грина

«11 сентября 1859 г. Париж.

Завтра уезжаю в Россию. Хочется верить, что там мне удастся, наконец, обрести покой, хотя прошлое неуклонно тащится за мной по пятам. Я едва не принял смерть от руки некогда доброго малого Генриха, превратившегося в одно мгновение в алчного злодея. Избежать своего преждевременного конца удалось лишь ценой ужасного, как мне казалось, преступления, на которое решился, исключительно защищая собственную жизнь. Я был уверен, что на этот раз мне не избежать праведного суда, на котором и без того плачевное мое состояние усугубилось бы причастностью к гибели экспедиции Хардмана. Страшась этого, я стал часто менять места проживания, вернее – ночлега, ибо старался не задерживаться на одном месте более трех дней.

Постоянное напряжение последних месяцев в конце концов измотало меня и, к сожалению – мой кошелек. На удивление, за все это время полиция так и не потревожила. Но именно это пугало больше всего. Я опасался Деликтона. Если он жив, то непременно выследит и уж не позволит себе совершить новой ошибки!

Я написал письма в Париж – сестре и брату – и через неделю, до последней минуты опасаясь быть схваченным или иметь неприятности с документами, отплыл на пассажирском судне «Андромеда» в Нормандию. Через несколько дней я уже обнимал своих близких и безмерно был счастлив…

Мои любимые сестра и брат! Им единственным я мог бы рассказать о своих злоключениях и при этом надеяться, что найду в их сердцах понимание и утешение! Но я не стал их тревожить …

Очень скоро я окунулся в новую жизнь. Владимир ввел меня в общество научное, Наташа – в театральное. Сам я стал серьезно подумывать о преподавании в университете… Казалось, все складывалось как нельзя хорошо, пока однажды старик Поль, мой сосед, не сообщил, что некто интересовался мною и моими близкими. Он подробно описал незнакомца, говорившего, по его словам, с акцентом. И тогда я понял, почему мне посчастливилось беспрепятственно выехать из Англии – Генрих не пострадал, а я вовсе не совершал все это время угнетающего меня преступления. Но очевидным было и то, что «воскресший» Деликтон не оставил мысли овладеть сокровищами Хардмана и даже, как я понимал, укрепился в своих намерениях. А значит, не сегодня-завтра он непременно выследит меня и, что особенно страшило, пострадают мои безвинные сестра и брат. Вечером того же дня я собрал их у себя и раскрыл мучившие меня опасения. В подтверждение слов показал артефакты сэра Чарльза и, как мог, рассказал о своих злоключениях в джунглях. Посоветовавшись, мы решили разъехаться: Наташа и без того собиралась со своим будущим мужем отправиться жить на юг Франции; Владимиру необходимо было завершить диссертацию – он оставался в Париже. Я же решил возвратиться на родину, в Россию, к нашей любимой матушке, которую не видел долее всех…

Мне до сих пор не понятно, как милый храбрый юноша, каким когда-то был Генрих, в одно мгновение превратился в кровавого монстра, ради наживы не останавливающегося ни перед чем. Уверен, что и в России мне не будет покоя – он непременно последует и туда, гонимый неуемной алчностью. Ему мало владеть золотой шкатулкой, добытой через человеческую кровь – ему не дает покоя ее содержимое,