Казачонок 1862. Том 10 - Сергей Насоновский

Аслана я узнал сразу, хотя ему было никак не меньше семидесяти. Высох, ссутулился, густая борода стала белой. В правой руке он держал чекмарь (посох) и при каждом шаге тяжело переносил на нее вес. Левая нога сгибалась нормально, а правая оставалась почти прямой. Колено, похоже, когда-то раздробило так, что сустав навсегда перестал работать.

Рядом шла Аленка. Маленькая сухонькая старушка в темном платке. Лицо прорезали морщины, волосы побелели, но взгляд остался прежним. Она несла корзину, прикрытую чистым рушником, и время от времени придерживала мужа под локоть.

— Не тяни меня, Аленка, сам дойду, — проворчал мой побратим.

— Вижу, как ты сам доходишь, — не отступила она. — Еще за корень зацепишься и полетишь носом в землю, аки в прошлый раз.

— Не полечу. Чекмарь-то мне на кой?

— Чекмарь у него... А ума за столько лет так и не прибавилось.

Старик хмыкнул. В этой усмешке я узнал того самого джигита, с которым мы прошли немало. Возраст ничего в нем не поменял.

Они остановились у двух соседних могил за общей низкой оградой. На каждой стоял православный крест. Дерево потемнело от времени, но за захоронениями ухаживали: траву выпололи, землю подсыпали, ограду недавно подкрасили.

На табличках я прочитал имена.

Семен Дежнев.

Данила Дежнев.

Даты расплывались. Сколько ни пытался приблизиться и всмотреться, цифры мутнели. Сон показывал только то, что сам желал, и идти у меня на поводу не собирался.

Алена поставила корзину на небольшую скамейку. Аслан снял папаху, перекрестился и сел, вытянув больную ногу.

Алена расстелила рядом белую полотнину. Поставила глубокую миску с вареной пшеницей, смешанной с медом и изюмом. Разложила блины, два небольших пирога и поставила глиняный кувшин с густым киселем.

Потом достала две веточки полыни и закрепила по одной возле каждого креста.

Аслан повел носом.

— Сема бы сейчас нос поморщил. Сказал бы: аки бычку сена принесла!

— Не сено это, дурень, а полынь. Родной землей пахнет. Но Семка точно что-нибудь такое выдал бы, прав ты, — слегка улыбнулась Алена. — Да и Даня за словом в карман не лез.

— Эх, Даня, голова бедовая! — протянул Аслан.

Старики переглянулись. Аленка вытерла глаза платком и достала из корзины небольшую стеклянную лампаду. Аслан несколько раз чиркнул спичкой, прикрывая огонек ладонью. Фитиль наконец занялся, и старик осторожно поставил лампаду между могилами.

Оба перекрестились.

— Упокой, Господи, души чад Твоих, казаков Семена и Данилы, — тихо произнесла Алена. — Прости им всякое согрешение, вольное и невольное, и даруй Царствие Небесное.

Аслан повторил последние слова, потом долго молчал, глядя на два креста.

— Вот и пришли мы, братцы, — сказал он наконец. — Как обещали. А вы меня пережить обещали, да слова своего не сдержали, засранцы.

— Саша, не бранись на кладбище.

— Да ладно тебе, Аленушка. Они знают, что я любя.

— Столько лет прошло, а кажется, сейчас вылетите из-за ограды всей своей ватагой, — вздохнул Аслан. — Эх, не хватает вас. Шибко не хватает.

Я снова подался к табличкам, пытаясь разобрать хоть одну цифру. Год смерти, месяц, день, что угодно. И ничего не выходило.

Стоило взгляду зацепиться за ряд цифр, как они наливались мутью и расползались по дереву. Я заходил сбоку, приближался к могилам, но результат оставался прежним.

А понять хотелось. Если годы жизни разные, братья могли уйти каждый в свой срок. Болезнь, старость, обычная человеческая судьба. А если дата одна...

Неужели Семен с Данилой погибли вместе? Молодыми? В каком-нибудь бою, куда мне придется их повести? Успели ли завести семьи, народить детей? И что стало с медвежьей шашкой, если Даня не оставил сына?

— Да покажи ты, зараза! — Я еще раз дернулся к крестам.

Аслан с Аленой, конечно, меня не услышали. Для них меня здесь не было. Старики сидели у могил и тихо переговаривались, поглядывая на пламя лампады.

Словно в ответ на мои вопросы все вокруг изменилось. Поднялся ветер, он снова принес запах полыни. Солнце вспыхнуло так ярко, что я зажмурился.

А когда открыл глаза, вместо кладбищенской сырости пахло свежим хлебом, печеным мясом и горячим воском. Я был в просторной горнице. Передо мной тянулся длинный стол, заставленный блюдами, а за ним сидело столько людей, что я не сразу понял, куда смотреть.

Аслан оказался здесь же.

Тот же седой, сухой старик с негнущейся ногой. Только теперь на нем была праздничная черкеска, а чекмарь стоял рядом, прислоненный к лавке. Он сидел по правую руку от хозяина застолья и время от времени поглаживал длинный седой ус. Рядом устроилась Алена, все такая же маленькая и сухонькая. Вокруг нее, по всему видать, сидели взрослые внучки.

Во главе стола расположился широкоплечий казак лет пятидесяти. Седина уже пробилась в бороду и виски, но спину он держал прямо. Что-то знакомое было в разрезе глаз, в упрямой складке возле рта и в том, как он щурился при разговоре.

Я знал этого человека, хотя взрослым никогда не видел.

Сан Саныч.

Тот самый щекастый младенец, которого Аслан еще недавно держал на руках. Мой крестник вырос в настоящего богатыря и теперь сам возглавлял огромную семью.

Народу за столом хватило бы на добрый взвод. Сыновья Сан Саныча сидели ближе к отцу, рядом их жены. Дальше теснились внуки и внучки. Самые малые то и дело ныряли под стол, получали от матерей легкие шлепки и снова принимались шкодить.

Казаки надели нарядные черкески. Серебро на поясах и газырях поблескивало в свете ламп. Женщины тоже облачились в лучшие наряды. Одна молодая казачка у дальнего конца стола постоянно комкала платок и старалась не смотреть на мужа.

Молодой казак лет двадцати пяти сидел напротив Сан Саныча. Новая черкеска еще не успела обмяться по фигуре, за спиной у стены стояли походные сумы.

Тут до меня дошло, по какому случаю собрали всю родню Сомовых.

Никакой это был не праздник.

Казака провожали на войну с германцем. На ту самую мясорубку, которую в моей прежней жизни назовут Первой мировой.

Сан Саныч поднялся. Разговоры сразу стихли, даже ребятня угомонилась.

— Что сказать тебе, сын... — начал он и на миг запнулся. — Казачью службу ты знаешь. Мы с дедом тебя не для забавы учили. Теперь твой черед за Отечество наше постоять, а мы будем ждать. Возвращайся живой. Ангела-хранителя тебе в дорогу, сын.

Сан Саныч перекрестил его.

— Помню, батя, — подался к отцу молодой казак. — Обязательно вернусь!