Лекарь Фамильяров. Том 10 - Александр Лиманский

— Хм, — сказал Петрович и почесал седой ёжик. — Подумаю до утра. Дело такое, с кондачка не решается.

— Завтра с утра у нас генеральная подготовка к фестивалю, — сообщил я. — Заходите думать на месте. Заодно эфирный анализатор посмотрите.

— Это удар ниже пояса, док, — с уважением оценил Петрович.

Саня лыбился от уха до уха, решив уже всё за Петровича и прикидывал когда с ним отправляться на рыбалку.

— И вот ещё что, док, — он поднял палец. — Пробирки ваши я завтра верну. И советую… — палец качнулся, — советую впредь такое во внешние руки не отдавать. Даже в мои. Мало ли какой аудит.

— Затем и лаборатория своя, — сказал я, и мы поняли друг друга окончательно.

Думал он, судя по глазам, уже расставляя центрифуги по новым столам, и рукопожатие, которым мы закрепили «подумаю», вышло крепким, двумя руками, как подписывают договор.

Расходились у крыльца «стекляшки».

— Я Ксюху провожу, — объявил Саня с рыцарской небрежностью, на которую ушло, судя по паузе перед фразой, всё его мужество. Ксюша ничего не ответила, только взяла его под руку.

Петрович подхватил свой звенящий пакет, кивнул и ушёл в ночь, шаркая, и, судя по этой походке, новую работу он уже обдумывал на ходу.

Домой я шёл один, город лежал вокруг тихий, вымытый ночной прохладой.

По дороге я поймал себя на том, что улыбаюсь пустой улице. День вместил управу, пасеку, полсотни птиц, ружьё, эпос, аудит и вербовку, по любым меркам перебор, и тем удивительнее было, что заканчивался он в плюсе по всем графам сразу.

Я открыл дверь ключом, беззвучно, наученный за всё время совместной жизни всем скрипам этого замка. На плите под полотенцем ждала кастрюлька, и на холодильнике магнитом была прижата записка «Разогрей. Не смей ложиться голодным». Приказ я исполнил наполовину, съел, что смог, стоя у окна.

Олеся спала. Я остановился в дверях спальни и постоял, глядя на неё в полутьме, на разметавшиеся по подушке волосы, на приоткрытую ладонь поверх одеяла, слушая её ровное, глубокое дыхание. У неё день закончился штатно, тестом и записками, и пусть бы так заканчивались все её дни.

И вот тут меня догнало. Так бывает после долгих операций, руки заканчивают шов ровно, голос диктует протокол спокойно, а накрывает уже потом, в ординаторской.

Здесь, в тёмной прихожей, под ровное дыхание из спальни, я физически, всем телом ощутил, по какому краю мы сегодня прошли. Вылези тот профиль в протокол аудита, и разбираться с нами пришёл бы уже совсем другой калибр.

За дракона без регистрации приходит государство, со всеми своими ведомствами, и первым же актом этого пришествия клинику опечатывают, зверей изымают, а команду разводят по разным кабинетам с одинаковыми вопросами.

Дальше воображение я останавливал волевым усилием, потому что и от государства не откупаются услугой без срока давности и не отбиваются кислотным мимиком, у государства терпение длиннее любой осады. Клиника, команда, Вэллор, вся эта выстроенная жизнь, всё висело сегодня днём на слепом жребии и на одном усталом лаборанте.

Пронесло, Покровский. На этот раз пронесло.

На кухонном столе я оставил записку, «Ушёл к семи, сдача крыла. Вечером всё расскажу, история тянет на сериал», и пририсовал снизу кривую птичку, у нас с Олесей это считалось подписью высшей категории.

Из спальни донёсся сонный вздох, Олеся повернулась на другой бок, не просыпаясь, и от этого простого звука последнее напряжение дня отпустило совсем.

Потом я лёг поверх одеяла, не раздеваясь, чтобы не будить, и выключился раньше собственной головы.

Утро началось с запаха свежей краски.

К восьми, как обещал, подошёл Денисов, и мы втроём прошли сдачу по акту, с обходным листом, с проверкой каждой розетки. Денисов читал акт, как читают приговоры, вслух, с выражением, дважды нашёл расхождения в нумерации помещений, и Алишер исправлял их с уважением профессионала к профессионалу. К девяти подписи стояли, Денисов убыл за ширму принимать пациентов, а для меня началась экскурсия.

Алишер неспешно водил меня по новому крылу, распахивая двери с выверенной торжественностью, каждая дверь открывалась в кусок сбывшейся мечты.

Смотровая номер два, светлая, с раковиной и длинной столешницей, под сложные случаи и особых пациентов, которых присылает Гольдман. Операционная, без единого окна, в кафеле от пола до потолка, с мощной приточкой и крестовиной креплений под бестеневую лампу, завтра её повесят, и комната станет сердцем клиники. Помывочная и стерилизационная, дверь в дверь, как и положено. Послеоперационный стационар с выходом прямо из операционной, пациента после наркоза не надо нести через полздания. Изолятор в дальнем углу у чёрного хода, маленький, но настоящий, с отдельным входом для грязной зоны, со своей отдельной вытяжкой, Алишер произнёс «своя вытяжка» с гордостью.

И лаборатория.

Я задержался в ней дольше, чем требовала экскурсия. Столы под микроскоп и центрифугу, силовые линии с запасом, мойка, вытяжной шкаф. Аукционные коробки перекочевали сюда ещё утром, первыми, до всякой мебели, и теперь выстроились вдоль стены ровным штабелем, эфирный анализатор отдельно, в заводской раме. Ящики стояли нераспакованные, я смотрел на эти столы и мысленно хмыкал. Чтобы больше никогда не возить кровь по ночам через город. Знал бы ты, Алишер, насколько это вовремя. Опоздай твоя приточка ещё на неделю, и вчерашний вечер мог бы кончиться совсем другой главой.

В операционной я тоже задержался, уже без Алишера, он тактично остался в коридоре. Постоял в центре, под пустой пока крестовиной, прикинул, как встанет стол, где будет зона анестезии. Руки сами сложились так, как складываются перед первым разрезом. В этой комнате мне предстояло работать годы, и знакомиться с ней стоило вот так, наедине.

Алишер шёл рядом и время от времени поглаживал дверные косяки, прощаясь с объектом на свой прорабский манер.

Замкнула маршрут пустая ординаторская, с размеченными у стен местами под диван, шкафы и, если верить Сане, кофемашину светлого будущего.

У задней двери Алишер остановился и кивнул на пустырь за ней.

— А там что будет, Михаил Алексеевич?

— Уличный вольер. Выгул для стационарных, карантинная зона на тёплый сезон. Рабица по периметру, навес от дождя, и козырёк по верху сетки, загнутый внутрь, у меня половина пациентов летуны, им без козырька никак.

— Дело, — оценил Алишер. — У меня есть мастер по рабице, надёжный, недорого возьмёт. Дам номер. Только фундамент под столбы до заморозков лейте, потом дороже выйдет.

— До заморозков, — согласился я, и