Лекарь Фамильяров. Том 10 - Александр Лиманский

Дальше мы прошли обратно в старое крыло, и я на ходу рисовал ему переезд.

Стол из приёмной убрать вовсе, зал становится просторным холлом с банкетками и стеной историй. Стойку развернуть к окну, чтобы Любовь Степановна встречала входящих лицом, а свет из витрины падал на журнал записи. Бывшую операционную, отслужившую нам верой и правдой, переформатировать в смотровую номер один, ей это далось бы легко, инженерия там с запасом. Алишер слушал, кивал, прикидывая по-прорабски объёмы и руки, и в конце сказал:

— Мои ребята сейчас всё перетащат, быстро организуем. Денег не надо, Михаил Алексеевич. Хорошим людям, поможем так.

Спорить с ним о деньгах было делом безнадёжным, я знал это по смете, в которой он трижды занижал себе наценку. Я пожал ему руку и попросил на два слова в сторону.

Отошли мы к дальнему торцу, где нас никто не слышал.

— Алишер. Есть ещё одна работа. Личная.

Он повернулся ко мне всем корпусом, и балагурство с него сошло, как сходит, когда мастеру начинают говорить главное.

— В стационаре есть перегородка. Гипсокартонная, лёгкая, вы её видели, когда сигнальщики кабель тянули. Мне нужно, чтобы вместо неё встала стена. Капитальная, с шумоизоляцией, намертво. Такая, чтобы простукивание ничего не давало и чтобы по документам она была несущей.

Алишер смотрел на меня спокойно и ждал продолжения. Продолжение у меня было короткое.

— Что там и зачем, я не скажу. Мне нужна стена от человека, которому я доверяю, — закончил я.

Про перегородку он вспомнил сразу, по глазам было видно. Некоторое время он молчал. Потом кивнул и в этом кивке уместился весь его строительный стаж, за который он, надо думать, повидал разных стен и разных «не скажу».

— Двойной каркас сделаю, с развязкой, — он уже прикидывал вслух, глядя сквозь меня на будущую кладку. — Изнутри минвата, снаружи под общую покраску. Простукивай не простукивай, звук будет как у соседних.

— То, что нужно.

— Сделаю. Забудешь, где вход был. Но через пару дней, дорогой. Сначала надо маме в деревне крышу подлатать, обещал.

Человек, которому предлагают закрытый заказ без вопросов и, очевидно, без счёта, сдвигает его ради маминой крыши, потому что обещал. Я смотрел на Алишера и чувствовал, как уважение к этому человеку, и без того солидное, прибавляет ещё этаж.

— Договорились. Крыша важнее.

— Крыша всегда важнее, — серьёзно согласился Алишер, и мы вернулись к людям.

— И вот ещё, — добавил он уже на ходу. — Работать буду один, без ребят. Такие стены, дорогой, кладут в одни руки.

Мы поняли друг друга до конца.

Пару дней тайна за фальшстеной проживёт по-старому, как жила все эти месяцы. Гипсокартон свою службу нёс честно, а после вчерашней ночи я в любом случае предпочитал стену, о которой не знает даже бригада.

В старом зале тем временем кипел управляемый хаос.

Ребята Алишера, пыхтя и командуя друг другом на двух языках, тащили к новому крылу шкаф с картотекой, который упирался, дверцы норовили распахнуться, и процессию замыкал самый молодой с табуреткой в каждой руке.

У двери в новое крыло возник затор, шкаф встал в проёме по диагонали и застрял, бригада провела летучий консилиум на смеси языков, по итогам которого шкаф положили набок и пронесли, как носилки. Навстречу потоку Ксюша вела хозяйку с кошачьей переноской, лавируя в потоке, как лоцман, и с ходу успокаивая, «у нас расширение, проходите, доктор ждёт». Денисов принимал в углу, отгородившись ширмой, и из-за ширмы доносился его ровный голос, диктующий назначения поверх грохота.

Феликс наблюдал за переездом со своей жёрдочки, и это стоило отдельного билета. При чужих комендант был обязан молчать, а вокруг творилось всё, о чём он мечтал высказаться, шкаф несли углом вперёд, табуретки без описи, молодой рабочий поставил коробку с надписью «верх» на бок. Феликс раздувался, сдувался, переступал по жёрдочке и молчал, и молчание физически звенело. Я проходил мимо и вполголоса пообещал ему вечерний разбор полётов с трибуной, перья чуть улеглись.

Шипучка решила вопрос проще, она забралась на самую большую коробку и ехала на ней через зал с видом капитана на мостике.

Смолина и Любовь Степановна сегодня отсутствовали по уважительной, обе готовили завтрашний фестиваль, одна лекцию, другая пироги, и я мысленно пожелал сил той духовке.

Бабушка с задремавшим в переноске котом, ожидавшая своей очереди на банкетке, наблюдала за движением с большим одобрением.

— Расширяетесь, — констатировала она мне как главному по виду. — Это правильно. А то к вам уже не запишешься, я неделю ждала. К плохим врачам, милок, очередей не бывает.

Из-за ширмы на этих словах отчётливо хмыкнул Денисов.

Я остановился посреди броуновского движения, между шкафом и стремянкой.

И позволил себе некоторое время.

Я просто стоял и смотрел. На рабочих, тащивших мою мебель в моё новое крыло. На Ксюшу, правившую хаосом. На ширму, за которой шёл приём, потому что жизнь пациентов не останавливается ни под какой переезд.

Вот она. Моя клиника. Настоящая, с операционной, лабораторией, командой, которую не разогнать никаким аудитом.

Счастье.

Рабочие как раз пронесли мимо последний шкаф, Ксюша отметила его в описи галочкой, и в зале установилось короткое затишье, редкое посреди переезда.

У самого моего плеча возникло движение.

Мелкое, стремительное, на границе зрения. Тело среагировало раньше головы, разворот, вес на левую ногу, рука пошла в блок, за последние месяцы меня слишком многое находило вот так, сбоку и без предупреждения.

В воздухе, ровно на уровне моих глаз, висела пчела.

Обычная рабочая, с золотистым брюшком, зависшая в точном, неподвижном парении. Я узнал её мгновенно, ещё до всякого объяснения, как вообще можно узнать пчелу. Та самая. С пасеки Панкратыча, из моей папки, из кабинета Гундосова, где она кружила под потолком над штампом «Одобрено». Она не потерялась и не отстала. Она всё это время была рядом.

Пчела висела в воздухе и смотрела на меня так, как умеют смотреть только те, кому есть что сказать.

Глава 16

Мы смотрели друг на друга, переезд гудел вокруг нас, ничего не замечая.

Голова тем временем выкладывала факты в столбик. Пчела с пасеки Панкратыча, я видел её в такси, потом выпустил её из папки в кабинете Гундосова. Пасека стоит в сорока километрах от этого зала.

Рабочая пчела от родного улья дальше десяти километров не уходит, это знает любой, кто хоть раз