Лекарь Фамильяров. Том 10 - Александр Лиманский

— Уверены?

— Миша. Я своих знаю. В лицо, каждую, — снова он произнёс это без тени шутки. Я уже даже начинал ему верить. — А теперь смотри сюда, я тебе как специалист скажу.

Он прочитал мне пчелу так, как я пациентов, по симптомам, с указкой из корявого пальца.

— Вокруг чего мы стоим? Мёд у меня открытый, у Валентины пироги с повидлом, у девчонки на углу сиропы в открытых бутылках. Для пчелы это не двор, это скатерть-самобранка. Нормальная пчела тут с утра бы уже в повидле по брюхо сидела, я б её за уши не оттащил. А эта, — палец ткнул вверх, — за весь день ни на одну плошку не села.

— И что это значит?

— А то и значит, — Панкратыч опустил палец. — Пчела, которой не нужен сахар, это не пчела, Миша. Это работа.

За его плечом, у столов, Валентина Степановна как раз отпускала очередной пирог и посматривала в нашу сторону с мягким беспокойством. Панкратыч поймал её взгляд, разогнул спину и сделал ей знак, всё, мол, в порядке, рабочий вопрос. Врал он ей, судя по её лицу, так же убедительно, как я Гундосову.

Слово легло точно туда, куда весь день укладывались мои собственные наблюдения. Работа. Кем-то сделанная, заряженная и ко мне приставленная.

А Панкратыч тем временем наливался багровым, этот оттенок я видел у него считаные разы, перед бурей.

— В мой квартал, — проговорил он тихо, что было страшнее любого рёва. — На праздник. К моей Валентине. Неправильную пчелу запустили.

Про то, что пчелу, судя по всему, приставили ко мне, я уточнять не стал, у Панкратыча сложилась своя картина оскорбления, и картина мобилизовала его лучше любых моих объяснений.

— Брать будем, — решил он. — Живьём. У Валентины банки под мёд, счас организую.

— Живьём зачем?

— А затем, Миша, что по мёртвой пчеле я тебе ничего не скажу, а по живой скажу всё, — отрезал он, спорить с сорока годами практики я не стал.

Банку он выбирал у Валентины придирчиво, на просвет, как выбирают оптику, отверг две с узким горлом и утвердил литровую, с широким. Крышку проверил на ход резьбы.

И ушёл на исходную.

Диспозицию мы развернули в дальнем тихом углу двора, между складом пустых коробов и стеной.

Сане я шепнул два слова, и он возник рядом с крышкой от банки, серьёзный, как на минировании. План был прост до неприличия. Я отхожу от толпы в тихий угол, если пчела действительно водит меня, она пойдёт следом. Дальше работает специалист.

Я неспешно отошёл. С лицом хозяина, решившего перевести дух от собственного праздника.

Пчела снялась со своей точки над пятачком и пошла за мной. Не сразу, с ленивой задержкой, в тихом углу зависла на своей обычной дистанции, три метра, чуть выше головы.

Последнее железобетонное подтверждение легло в столбик к остальным. Водила она меня, персонально, весь двор с его зверями и запахами её не интересовали.

Я сунул руки в карманы и уставился в стену с видом глубокой задумчивости. Спиной я чувствовал, как со стороны коробов, не спеша, вразвалочку, заходит Панкратыч.

Двигался он обманчиво медленно. Так двигаются очень опытные и очень крупные специалисты, у которых скорость упрятана в последние десять сантиметров, сорок лет практики в каждом сантиметре захода. Банка в его лапище смотрелась напёрстком. Рядом Саня держал крышку двумя руками и не дышал, судя по цвету лица, уже давно.

Три метра. Два. Панкратыч поднимал банку по дуге, снизу и сзади, из мёртвой зоны, и в последний момент вся его медлительность кончилась.

Хлоп.

Движение уложилось в один короткий мах, банка накрыла точку воздуха вместе с пчелой, крышка Сани легла сверху сразу, Панкратыч дожал её до щелчка одним поворотом.

— Есть, — выдохнул Саня и задышал. — Взяли! Миха, мы её взяли! Это ж… это ж спецоперация была! Меня потом в рассказе не забудь, я крышку держал!

— Крышку ты держал героически, — подтвердил я, и Саня приосанился.

Есть. Я принял банку из рук Панкратыча и поднял к свету.

И вот тут по спине у меня прошёл холод, второй раз за эти сутки.

Пленница не металась. Не билась о стекло и не искала щель, то есть не делала ничего из того, что делает любая пчела в любой банке с начала времён. Она опустилась на дно, сложила крылья, развернулась и просто смотрела на нас сквозь стекло.

— Ох ты ж… — тихо сказал Панкратыч и на полшага отступил от собственного трофея.

Я поднял банку к глазам, пытаясь рассмотреть пленницу в подробностях. Полосатое брюшко, потёртые крылья, лапки в мелких волосках. Обычная пчела, каких в любом улье тысячи, если забыть, что обычные не голодают у мёда и не смотрят сквозь стекло вот так.

— Шеф.

Паскаль возник из стены. Буквально, из кирпичной кладки проступил силуэт, налился зеленью и оказался хамелеоном, висящим на заборе в полуметре от моего плеча. Доклад он выдал скороговоркой разведчика, сжатой до предела:

— Шеф. У соседей суета. Коробки, машины, бегают.

Я повернул голову.

Через улицу, за пустой витриной с золотыми буквами, шло движение. Из глубины зала к заднему выходу перемещались фигуры с коробками, у торца здания стояли две машины с распахнутыми багажниками, погрузка шла в темпе, который никак не вязался с расписанием мирного медицинского центра. Флаберович мелькнул в окне второго этажа с телефоном у уха и пропал.

Пакость к нашему празднику. Или экстренная эвакуация. С этого расстояния оба варианта читались одинаково, и разводить их предстояло очень скоро.

Я стоял посреди собственного праздника с банкой в руке.

В банке сидел неопознанный живой шпион и смотрел на меня сквозь стекло. Через улицу грузил машины зашевелившийся враг. А вокруг, ничего этого не замечая, смеялся, гудел и ел пироги счастливый двор, играла музыка, и очередь к стене историй не кончалась, а до самого красивого салюта в истории квартала оставалось несколько часов.

Глава 17

Праздник гудел вокруг на прежних оборотах, и лучшей ширмы для штабной работы придумать было нельзя. В толпе, которая ест пироги и обсуждает парад, человек с банкой никому не интересен, тем более хозяин двора. У него в руках вечно что-нибудь да есть.

Я улыбался гостям, кивал на комплименты пирогам и вёл собственный обход. Вводные раздавались тихо, по одному адресату за раз. Паскаля