Лекарь Фамильяров. Том 10 - Александр Лиманский

Чистая правда. Пробы в лабораторию относил я сам, своими руками, вчера утром, и Саня об этом даже не знал. Зато я знал, какие именно пробирки стояли вчера в той пачке, и это уже разворачивалось у меня в груди холодной спиралью.

Я протянул руку через стойку.

— Дай.

Трубку Саня отдал с таким облегчением, будто избавлялся от гранаты.

— Это Покровский. Что там случилось?

На том конце помолчали, и голос сменился. Из него ушёл вопль, осталась глубокая многочасовая усталость, и под ней, различимо для тренированного уха, мир.

— Всё норм. Но мы сегодня прошли по краю бездны. Могу рассказать, что да как.

По краю бездны. Старый лаборант не бросался такими словами, за много месяцев нашего заочного знакомства через бланки и курьеров он вообще не бросался словами, и от его формулировки спираль в груди провернулась ещё на виток.

— Рассказывайте.

— Не по телефону. Такое по телефону только дураки обсуждают. Я тут недалеко от вас, за проходной стою. Стою, воздухом дышу. Надышаться не могу, до того день хороший был.

Он был прав. Я прикрыл трубку ладонью.

— Саня. Где у нас поблизости наливают в первом часу ночи?

— «Стекляшка» на Гвардейской, — отрапортовал Саня без раздумья, с готовностью, которая многое говорила о его юности в этом районе. — Круглосуточно, пиво нормальное, музыки нет. Пять минут отсюда.

— Петрович. «Стекляшка» на Гвардейской, через пятнадцать минут. Первая кружка с меня.

— Вот это разговор, — одобрили в трубке.

— Кто это? — одними губами спросила Ксюша, пока я слушал гудки за спиной Петровича.

— Лаборатория, — так же тихо ответил Саня. — Петрович. Мужик нормальный, но чтобы ночью…

Договаривать он не стал, и правильно, договаривать было нечего.

Мы собрались. Ксюша молча сложила списки в стопку, Саня столь же молча допил чай, вопросов никто не задал. Паскаль спал на своём стеллаже, завернувшись в плед по-бурритному, и даже во сне держал цвет тревожного серого, день на стрёме давался ему недёшево. Я прошёл в стационар, проверил боксы и задержался у фальшстены, за которой дышало тепло.

Пуховик поднял голову со своего поста.

«…иди… я стерегу…»

— Стереги, — сказал я ему. — Мы недолго.

Свет погасили, дверь заперли на два оборота, и сигнализация, вставшая на пульт после памятной ночи, мигнула красным, принимая объект под охрану. Уходить из клиники, зная, что за ней смотрят Феликс, барс и датчики, было непривычно спокойно, к хорошему привыкаешь быстро. Ночная прохлада встретила нас на крыльце, с первой сентябрьской горчинкой.

Город в первом часу был пустой, у круглосуточного ларька дремал всё тот же таксист, и наши шаги отдавались от фасадов, как в коридоре.

До Гвардейской мы шли молча.

Я перебирал в голове всю цепочку сдачи, звено за звеном. Ошибки не находилось. Пробы ушли в общей клинической пачке, подписанные как крупная эфирная ящерица, эта графа была выбрана не с потолка.

Под неё в справочнике проходит половина огненных линий, саламандры, пепельные вараны, весь жаркий профиль с высоким эфирным фоном, кровь существа с внутренней топкой смотрится в этой графе абсолютно штатно.

Панель я заказал самую ходовую, биохимию с паразитарно-грибковым блоком, рутину, которую лаборатория гонит потоком. Ни один из этих тестов, физически не различает маркеры дракона, им это ни к чему, их дело ферменты да яйца глист, видовая принадлежность по таким панелям вообще не читается.

Цепочка была чистой. Я прогнал её второй раз, третий, с одним и тем же результатом.

Значит, случилось то, чего я не заказывал. Непредсказуемый форс-мажор, и вот это пугало меня больше любой ошибки. Ошибку можно найти и больше не повторять. Форс-мажор бьёт туда, где ты ничего не мог предусмотреть, и страховки от него не существует.

Отдельно голова крутила самого Петровича.

Много месяцев человек сидел для меня в графе «лаборатория, приёмное окно», надёжный, безотказный, ворчливый голос в трубке и разборчивый почерк на бланках.

Сегодня выяснилось, что в этой графе жил профессионал такого класса, что за один рабочий день он в одиночку разыграл партию, которую не всякая служба безопасности вытянет. Людей вообще стоит время от времени пересматривать в сторону повышения, эту ошибку я таскал за собой ещё из первой жизни.

Ксюша и Саня шли рядом и молчали, я был за это благодарен, отвечать пока было нечего. Оба прекрасно понимали, чья кровь сейчас обсуждается, это читалось по их лицам, по тому, как-то и дело оба косились на меня. И ни один из них за всю дорогу не произнёс ни слова. На ночной улице, пустой до самого горизонта, слово «дракон» не звучало даже шёпотом, мои люди усвоили школу конспирации на отлично.

Впереди, за перекрёстком, замигала неоном вывеска, у которой не хватало двух букв.

«Стекляшка» оказалась заведением, которая не меняется десятилетиями. Полупустой зал, столики с вечными скатертями в клетку, у дальней стены гудел холодильник с пивом, как большое спящее животное. За угловым столиком, спиной к стене и лицом ко входу, сидел Петрович.

Выглядел он так, как звучал по телефону. Зубр предпенсионного возраста, седой ёжик, куртка накинута прямо поверх больничного халата, из-под куртки голубел застиранный ворот. У ног стоял целлофановый пакет, и в пакете, когда Петрович двигал ногой, тонко позванивало стекло.

За стойкой дремал бармен в возрасте заведения, кивнувший Сане как своему, что тоже кое-что говорило о юности моего друга. Кроме нас в зале сидела одна компания, далеко, у окна, при своих разговорах.

Я взял Петровичу и Сане по кружке светлого, себе и Ксюше лимонад, и мы расселись.

— Ну, — сказал Петрович, снял с кружки один глоток пены и вытер губы тыльной стороной ладони. — Слушайте, как оно было.

Рассказывал он по порядку, с номерами и временем, картина вставала перед глазами.

Ксюша слушала, сцепив пальцы на стакане. Саня забыл про пиво на первой же минуте.

Днём в городскую лабораторию нагрянула проверка. Внеплановая, аккредитационная, из жёстких, комиссия с папками, прошлась по всем помещениям и всем журналам. По протоколу такого аудита из образцов дня слепым жребием тянутся несколько штук на контрольный дубль, и гоняют этот дубль на расширенном эфирном профиле, на большой машине, которую в обычной текучке никто не трогает. Жребий комиссия тянула сама, при понятых.

Комиссию Петрович описал с ненавистью. Председательша с планшетом, «молодая, из новых, всё по чек-листу», два эксперта при ней, и все трое ходили по лаборатории до вечера, листали журналы за три года и тыкали в