Лекарь Фамильяров. Том 10 - Александр Лиманский

Штамп «ОДОБРЕНО» так и остался висеть в его руке, в сантиметре от бумаги. Довести дело до оттиска нам сегодня было не суждено, и, сбегая по лестнице, я утешал себя тем, что лёд в этом кабинете уже тронулся, а тронувшийся лёд обратно не смерзается.

Из управы я вылетел через две ступеньки, кивнув на бегу секретарше в приёмной, и уже на крыльце снова поднёс трубку к уху, командуя на ходу. Порядок команд я выстроил по убыванию рисков.

— С крыши не слезать. С хозяином не спорить. Руками вообще ничего не трогать. Особенно птиц. Я еду.

— Понял… — сдавленно отозвался Саня. — А если он сам полезет?

— Не полезет. Сиди и не отсвечивай.

Машину я поймал у сквера, назвал адрес и пообещал двойной счётчик за скорость. Таксист попался из понятливых, тронулся, не дожидаясь, пока захлопнется дверь, и до выезда из города мы дважды проскочили на жёлтый. Водитель глянул на меня в зеркало, оценил лицо и вопросов задавать не стал.

Город за окном свернулся быстро, уступив место промзоне, потом полям, и под этот сменяющийся пейзаж я разбирал собственную ошибку. Разбор выходил неприятный, потому что ошибка была не Санина.

Первым делом я прикинул реальные риски. Соль на дистанции метров в пятнадцать штука болезненная, но не калечащая, собака при хозяине без команды не работает, и сидеть на крыше в августе можно хоть до утра.

Жизни и здоровью сотрудника ничего не грозило, нависла угроза только его самолюбию, и этот диагноз освобождал дорогу для работы головой, паника откладывалась.

Знание будущего, мой главный рабочий инструмент, дало сбой, и я понимал, где именно.

С Щеглаковыми я познакомился в той жизни лет через пятнадцать от нынешнего момента, если считать по здешнему календарю. И «милейшая семья» тогда была чистой правдой.

Аркадий, взрослый, уверенный, вёл весь элитный бизнес, встречал меня кофе в турке, его жена Вера Павловна пекла к этому кофе штрудель. А отец, Щеглаков-старший, к тому времени был тихим благодушным старичком на покое, мы с ним сиживали над этим штруделем с рюмкой коньяка, и он рассказывал байки про первых своих птиц. Милее дома в моей практике не было.

Тот дом я помнил в деталях, вплоть до запаха кофе, воск для рам, чистое птичье перо. На стене у них висели дипломы со смотров, рядами, и один угол Аркадий отвёл под фотографии отца с птицами, «батина галерея», говорил он с нежностью, которую я тогда принимал как должное.

Всё это было правдой. С поправкой на пару десятилетий.

Сейчас Аркадию двадцать. Тощий парень при отце, без права голоса. А отцу около пятидесяти, и он в полной силе, патриарх и диктатор своего птичьего царства. Тот человек, который когда-то полгода отказывал Синдикату, потому что «птицам не понравится климат объекта». Через пятнадцать лет это упрямство станет милой семейной легендой под коньяк. Сегодня оно стояло посреди двора с двустволкой в руках.

Я отправил Саню в гости к благодушному старичку, которого ещё не существует.

Сработал на старых данных, Покровский. Память впервые за две жизни подставила не меня, а моего человека, этот человек прямо сейчас расплачивался за мою хронологию, обнимая печную трубу на чужом шифере.

Надо будет выписать ему премию.

За окном потянулся частный сектор, заборы да яблони через край. Навигатор досчитывал последние повороты.

Калитка стояла открытой, я вошёл без стука, стук в этом дворе всё равно никто бы не услышал.

Хозяйство Щеглаковых разворачивалось от калитки вглубь, большое, вылизанное до состояния, которое я помнил по будущему. Ровные дорожки, ни травинки лишней, и вдоль дальнего забора шли вольеры, просторные, под навесами, продуманные так, что заводчика по ним было видно вернее, чем по его птицам.

А в вольерах жили искрицы.

В тени навесов их было видно сразу. Небольшие, со скворца, скромного серо-дымчатого пера, они перекликались тонкими голосами, и при каждой перекличке по перьям пробегали всполохи.

Мягкие, цветные, зелёный переходил в янтарный, янтарный в сиреневый, и всё это без единого звука, как северное сияние, ужатое до размеров птицы. Полсотни птиц перемигивались через весь двор, и двор от этого тихо переливался в тени навесов.

Из глубины двора шёл голос.

— … Тридцать шесть. Тридцать семь, Зорькина. Тридцать восемь…

Пересчёт шёл полным ходом, поимённо, и прерывать человека с двустволкой на середине описи я не стал, дождался у калитки, пока счёт дойдёт до «пятьдесят, все», и только тогда шагнул во двор.

Залюбоваться мне не дали.

Композиционным центром двора служил кирпичный сарай, и на крыше его, обняв печную трубу всеми конечностями, сидел мой сотрудник Шестаков. Сидел он верхом на коньке, обхватив трубу, как обхватывают мачту в шторм.

Его рюкзак застёгнутый по-походному, висел отдельным беженцем. Вид у сотрудника был непобедимо несчастный. Под крышей, на утоптанном пятачке, лежал кавказец размером с диван и смотрел на Саню со спокойствием зверя, у которого всё под контролем. А между сараем и вольерами стоял хозяин.

Тарас Григорьевич Щеглаков в свои пятьдесят был жилистым, как стальной трос, сухим, прямым, в свитере и сапогах не по погоде, и на сгибе локтя у него, стволами вниз, висела двустволка.

Чуть поодаль, у крыльца, мялся тощий парень, годами ссутуленный при громком отце. Аркадий. Будущий король элитного птичьего рынка. Пока что, судя по позе, король только собственных ботинок.

Аркадий при моём появлении дёрнулся было навстречу, открыл рот, покосился на отца и закрыл его. Вся дипломатия этого дома читалась в одном этом движении.

— О. Второй городской пожаловал, — Тарас Григорьевич неторопливо повернулся ко мне всем корпусом. — За этим приехал?

— Добрый вечер. Михаил Покровский, ветеринарный врач, пет-пункт Покровского. Это мой сотрудник, он приехал к вам по моему поручению, купить…

— Знаю я, чего он приехал, — отрубил Тарас. — Городским не продаю. Городские птицу губят! Вам бы только в клетки их золотые посадить, да химией пичкать! А этот вообще у вольера тёрся! Пока не пересчитаю, не слезет. Хоть одно перо пропало, соль полетит ровно в мягкое место.

— Миха, я не тёрся! — страдальчески донеслось с крыши. — Я посмотреть хотел, одним глазом!

— Помолчи, — посоветовал я, и Саня послушно обнял трубу дальше.

Спорить с Тарасом Григорьевичем было бессмысленно, это я знал из будущего лучше любого Синдиката. Качать права или поминать полицию, любой из этих ходов кончался одинаково, калиткой с той