Лекарь Фамильяров. Том 10 - Александр Лиманский

Я замолчал, сложил руки на груди и стал смотреть. На хозяина. И на вольеры.

Профессиональная деформация срабатывает быстрее страха, я знал за собой это свойство две жизни подряд.

Смотрел я сперва из вежливости, а потом уже по-настоящему. Ближний вольер, четыре птицы. Всполохи у трёх шли ровные, полным спектром, а у четвёртой, что сидела ниже всех, спектр был усечён, зелёный вспыхивал вполсилы и гас, не дойдя до янтарного. Линька по грудке шла неровно, пятнами. Я сделал полшага к сетке и проговорил вполголоса, самому себе:

— Линька неровная. Перо на грудке гаснет… Поилка. Поилка у вас под прямым солнцем стоит до полудня. Эфирная взвесь в воде от ультрафиолета распадается на соли. Она у вас не больная, она у вас микроэлементы недополучает.

Во дворе стало тихо. Даже кавказец перестал коситься на крышу.

— Миха, — свистящим шёпотом донеслось сверху, — ты чего делаешь, он же…

Договорить Саня не успел и правильно сделал.

— А ну повтори.

Голос Тараса Григорьевича сменил регистр, из него ушла казённая злость на городских и проступило то, ради чего этот человек жил.

Я повторил. Спокойно, в терминах, деградация эфирной взвеси под ультрафиолетом, вымывание микроэлементного остатка.

Картина скрытого дефицита при внешне здоровой птице, коррекция режимом поения без единого препарата. Тарас слушал, наклонив голову, и глаза его перебегали с меня на четвёртую искрицу.

— Покажи, — сказал он вдруг и полез отпирать вольер. — Возьми её. Посмотрим, как ты её возьмёшь.

Вольер он отпер своим ключом из связки, где ключей было больше, чем вольеров, встал у дверцы, весь внимание. Двустволка осталась прислонённой к столбу навеса, шагах в трёх. Прогресс налицо.

Испытание было прозрачным, как стакан. Искрицы дичатся чужих рук, это знает любой, кто про них хотя бы читал, и по тому, как чужак берёт птицу, заводчик видит его насквозь, быстрее любого диплома.

Я медленно, вполоборота вошёл в вольер, не глядя птице в глаза. Присел. Дал ей рассмотреть мои пустые, спокойные руки, повёрнутые ладонями вверх. И взял, одним слитным движением, фиксируя крылья мягко, без единого миллиметра лишнего давления, так, как их брали эти руки всю мою долгую практику.

Искрица замерла у меня в ладонях. Сердце её колотилось о мои пальцы частой птичьей дробью, потом дробь пошла реже, ровнее. Птица толкнулась раз, пробежала коротким всполохом и пригревшись затихла, а я тем временем уже читал её пальцами. Киль в норме, зоб мягкий, лапы чистые, дыхание без хрипа, одна беда у птицы, и та в поилке.

«…тёплые… не больно… не боюсь…»

— Умница, — сказал я ей вполголоса и повернулся к хозяину, показывая грудку. — Вот, смотрите. Пигмент у основания пера живой, значит, дефицит свежий, месяца полтора. Перенесёте поилку в тень, через две недели у линьки будет полный спектр.

Тарас Григорьевич смотрел на птицу в моих руках. Потом на меня. Ружьё он уже держал как лопату, стволом в щебёноку, обычной хозяйственной вещью.

— Где учился? — спросил он отрывисто.

— На практике. Много лет с птицами, в том числе с эфирными линиями.

— Практика, — повторил он, взвешивая слово на своих весах, и, судя по лицу, весы показали больше, чем показал бы любой диплом. — Слезай, сказочник, — бросил он в сторону крыши. — Пересчёт сошёлся.

Саня сполз по шиферу с громким кряхтением, был досмотрен взглядом кавказца и на всякий случай встал за моё плечо.

А Тарас Григорьевич уже увлекал меня вдоль вольеров, и в его голосе открылось дотошное второе дно, про корма, световой день, линию деда-основателя. Я шёл рядом, слушал и кивал, потому что мне было в радость слушать заводчика, который любит своих птиц.

Тем временем Сане нашлось применение.

Тарас Григорьевич, оценив габариты и провинность, отправил его таскать мешки с кормом от сарая к вольерам, «в порядке моральной компенсации», Саня таскал безропотно, старательно, кося одним глазом на кавказца, который сопровождал каждую его ходку лёгким поворотом головы.

В этой паузе ко мне и подошёл Аркадий.

Подошёл невзначай, как подходят к чужим людям в доме, где не принято иметь собственные разговоры. На плечо ему тут же спланировала искрица, из молодых, села хозяйски, как на своё место, и цветом пробежала спокойным зелёным. Птицы его любили, это было видно. Они вообще безошибочно вычисляют добрых, у них на это прибор точнее любого моего.

— Вы извините за… — он повёл подбородком в сторону сарая, крыши, всей сегодняшней баталии, его уши горели. — За всё это. Отец, он не всегда такой был.

— Я понял. Давай на «ты», мы вроде ровесники.

Формально мы ими и были, и Аркадий чуть расправился, на «ты» дышалось легче.

— Он птиц любит больше всего на свете, — сказал он тихо, глядя, как отец в дальнем конце двора самолично поправляет ту самую поилку. — Но последний год… Он с ума сходит, вот честно. Ему кажется, все хотят украсть птиц. Или отравить. Пересчитывает поименно два раза в день. Спит с ружьём, у кровати ставит. Мама плачет по ночам. Мама уже травяные капли ему в чай капала, успокоительные, он их выплюнул и неделю проверял чайник. Мы бы его врачу показали, ну, по этой части, только как ты его заставишь? Он же… ты видел. Он скорее двор заминирует, чем к мозгоправу пойдёт.

Аркадий выговаривал это торопливо, вполголоса, сгорая от стыда за каждое слово, было ясно, что говорит он такое вслух впервые в жизни, чужому человеку.

А у меня в голове тем временем щёлкнуло и сложилось.

Благодушный старичок с рюмкой коньяка. Тихий, мирно травящий байки про первых птиц. Я пятнадцать лет считал его характер природным и ни разу не задал себе вопроса, каким он был до.

А он был вот таким, с двустволкой у кровати и поименныем пересчётом. Где-то между «сейчас» и моим первым визитом в тот дом эту паранойю взяли и вылечили, правильным врачом и, судя по результату, вчистую.

У этой семейной драмы был хороший финал, я его видел своими глазами, ел его штрудель и пил его коньяк. Просто об этом финале во всём мире знал пока один человек, и человек этот стоял сейчас посреди чужого двора.

— Показать нужно, — сказал я, глядя Аркадию прямо в глаза. — Не бойся скандала. Это лечится, поверь мне. Я видел, чем такое заканчивается при правильном враче. У вас всё будет хорошо.