Лекарь Фамильяров. Том 10 - Александр Лиманский

— Подпись не в той графе. Он расписался в строке «Согласовано», а по регламенту собственник должен писать в графе «Не возражаю». И где второй экземпляр? Должно быть два.

Пчела сделала круг под потолком.

Я стоял и смотрел на лист, на размашистую подпись, добытую под гудящим роем, и руки мои сами собой сжимались в кулаки.

Дыши, Покровский. Это тебе не Синдикат, это хуже, это отдел благоустройства.

Лицо я держал перед Флаберовичем в его золотом холле и перед Гольдманом, когда на кону стояла клиника. Сейчас, перед ведущим специалистом в нарукавниках, оно держалось на последнем болте, и где-то внутри поднималось простое, честное желание разнести этот кабинет вместе с календариком.

Вдох, выдох.

Я сделал то, чему меня научили две жизни в системах, где бодаться лбом бесполезно. Разжал кулаки, сел на стул для посетителей, расслабил плечи и заговорил по-человечески, убрав из голоса и напор, и злость.

— Так, Виктор Степанович. Вы меня тут весь день гоняете! Давайте я вам хотя бы расскажу, что мы затеяли. Не по форме, по сути.

— Не положено, — Гундосов даже не поднял головы. — Рассмотрение ведётся по документам. Устные рассказы регламентом не предусмотрены.

— А положено, Виктор Степанович, трубку в приёмные часы брать? Я вашему отделу звонил четыре раза, с интервалами, по номеру с официального сайта, и слушал гудки. Положено на стенде действующие формы вывешивать? Вы этот стенд сегодня при мне сорвали. Управа мне с утра недодала по всем своим же регламентам, так что не по форме у нас с вами идёт уже полдня. Предлагаю провести его остаток с пользой.

Гундосов открыл было рот и закрыл. Снял очки, надел обратно, и по этой процедуре я понял, что крыть ему нечем, жалобу на собственный отдел его система не предусматривала, такую бумагу некуда было подшить.

— Ну… излагайте, — разрешил он суконным голосом и поднял глаза от бумаг. Пчела прожужжала у него над головой, он не шелохнулся.

— У нас там двор, вы его знаете. Пустырь за машинами, собачники да лавочка. А будет праздник. Настоящий, для всего квартала. Приедет пресса, снимет, какой у вас в районе порядок. Мы устроим парад питомцев, полсотни хозяев проведут по двору своих спасённых зверей, тех, кого мы вытащили с того света, с историями, с фотографиями. Дети будут фотографироваться. Пожилым бесплатный экспресс-осмотр их кошек и собак, прямо во дворе. Салют будет бесшумный, без искр и огня, экологически чистый. И мы вылижем этот двор после праздника так, что он будет чище, чем до нас.

Я говорил и следил за ним, по въевшейся врачебной привычке читать пациента раньше анализов.

На слове «питомцев» Виктор Степанович перестал смотреть в бумаги.

Взгляд его, короткий, почти воровской, скользнул вбок, на стену, на рыжего августовского котёнка с календарика. Скользнул и вернулся к бумагам, но я уже всё увидел. Под нарукавниками, под Гостами и регламентами, в ведущем специалисте Гундосове билось сердце, неравнодушное к рыжим котятам.

— Уборка после мероприятия, — Гундосов вытянул из стопки какой-то бланк, — оформляется гарантийным письмом.

— Оформлю. Хоть двумя.

— Двумя не надо, — сказал он строго. — По регламенту одно.

Я кивнул.

— А шум? — спросил он, не поднимая глаз. — Жалобы пойдут.

— Музыка до девяти вечера, уровень бытовой. Салют вообще беззвучный, я говорил. Единственный громкий звук у нас, это аплодисменты, и на них, насколько я знаю, норматива нет.

— На аплодисменты норматива нет, — согласился Гундосов с сожалением специалиста, обнаружившего пробел в регулировании.

— Кошек, значит, осматривать будете, — проговорил он куда-то в стол. — Бесплатно.

— Бесплатно. Могу и вне праздника посмотреть, если у кого-то из сотрудников управы есть хвостатый пациент. Мы рядом, через три квартала.

Он молчал и смотрел в лист, и по лицу его шла видимая борьба. С одной стороны регламент, Гост и тридцать лет выслуги. С другой стороны спящий рыжий котёнок и полсотни спасённых зверей, идущих парадом через двор.

Пауза стояла долгая. Пчела за это время успела обследовать столетник и, разочаровавшись, вернулась под потолок.

Гундосов глубоко вздохнул, со всем своим тридцатилетним стажем. Снял очки, протёр их, надел обратно. И взял ручку.

— Ну-у-у… Дело, конечно, хорошее. И если экологически чистый… В порядке исключения. Учитывая социальную значимость…

Пчела, будто чуя момент, снизилась и села на край шкафа, притихнув.

Он придвинул к себе лист, и рука его с ручкой поплыла к штампу «ОДОБРЕНО», лежавшему справа, в идеальной параллели с краем стола. Я мысленно выдохнул. Победа была в сантиметре от бумаги.

Ручка коснулась листа.

И в эту тихую, выстраданную двумя заходами и одной пасекой секунду у меня в кармане взорвался телефон.

Виброзвонок в тишине кабинета прозвучал отбойным молотком. Гундосов вздрогнул, ручка замерла. Я улыбнулся ему извиняющейся улыбкой, достал трубку и глянул на экран. «Саня».

Отлично. Значит, доехал, значит, с салютом решилось. Я принял вызов вполголоса, чтобы не мешать таинству штампа.

— Да, Сань. Взял салют?

Ответ пришёл на такой громкости, что в шкафу у Гундосова отозвались стёкла перед грамотами. В голосе Сани стоял чистый животный шок, без единой ноты доклада.

— Миха!.. Куда! Ты! Меня! Отправил⁈

Я замер с трубкой у уха.

В кабинете стало очень тихо, и в этой тишине под потолком одиноко жужжала пчела.

Глава 14

— Миха, тут мужик с ружьём! Говорит, городским не продаёт!

Голос Сани бился в трубке на грани фальцета, и где-то за этим голосом, фоном, слышался собачий лай.

— Какое ружьё? Ты где вообще? — серьезно спросил я.

— На крыше сарая! Он в меня солью зарядить обещал! Сказал, пока всех птиц не пересчитает, я отсюда не слезу! Миха, у него собака злая и двустволка!

Картина складывалась стремительно и не радовала ни одной деталью. Мой сотрудник сидел на чужой крыше, под крышей ходил вооружённый заводчик, а между ними, судя по звуку, дежурила собака серьёзного калибра. Я прижал трубку плечом и виновато повернулся к Гундосову, готовя извинения за сорванное таинство штампа.

Извинений не потребовалось.

Виктор Степанович, окончательно оттаявший где-то между котёнком и социальной значимостью, посмотрел на меня и махнул рукой, почти по-свойски.

— Идите, идите, Покровский. У вас там, судя по звуку, стихийное бедствие. Завтра два экземпляра занесёте в приёмные часы.

— Спасибо, Виктор Степанович. За мной осмотр служебных кошек.