Не тот год IV - Михаил Владимирович Баковец

— Что? — раздражённо буркнул тот.

— Нас собираются после марша вывести в овраги и расстрелять. А кого-то кончат прямо на площади, перед могилой их коммунистического вождя.

— Не верю, — после короткой паузы ответил тот. — Слишком много с нами возни.

— Мне об этом сказали те, кто врать не…

Тут их беседу прервали. Пожилой, но всё ещё крепкий и по-гренадёрски рослый унтер с перевязанной левой кистью и с чёрной повязкой на месте левого глаза, крикнул болтающей парочке:

— Заканчиваем панику распространять. Ганс правильно сказал, что никто не станет так с нами возиться. Если и убьют, то не сегодня, а в лагерях или в чёртовой русской Сибири. А ещё нас собираются кормить. Ну, а кто станет тратить столько пищи на без пяти минут покойников?

У унтера на душе у самого кошки скреблись. Но он понимал, что если всепоглощающая паника захватит многотысячную толпу и та решит пойти на прорыв, то тогда и исполнятся озвученные двумя рядовыми страхи. Всех покрошат из пулемётов и автоматов.

Два паникёра почти одновременно с удивлением воскликнули:

— Нас будут кормить?

— Еда?

К удивлению всех без исключения пленных их накормили просто шикарно. Каждый получил тарелку с большой порцией жирной каши с волоконцами мяса, большой ломоть серого хлеба и немаленький кусочек мягкого солёного сала. Ещё был чай, пусть и не очень сладкий и крепкий. Но — чай! Настоящий, от аромата и вкуса которого все отвыкли.

Такая забота объяснялась особым расчётом. Пленным предстояло пройти несколько часов, поэтому им требовались силы. По этой же причине для марша отбирались только здоровые солдаты. Максимум допускались лёгкие и уже полу зажившие раны, нетяжёлые болезни. А вот одежду им оставили ту, в которой они жили в лагерях. Ни постирать, ни зашить её им не позволили.

После сытой еды и предыдущих сильнейших переживаний люди расслабились и размякли. Многие принялись клевать носом. Но вскоре громко зазвучали команды строиться в шеренги и колонны.

Все отобранных пленных разделили на две группы. В первую включили двадцать семь тысяч человек. Всех остальных во вторую. Также во главе первой были поставлены все захваченные в плен, не имеющие тяжёлых ранений и отказавшиеся от сотрудничества генералы. А таких на текущих момент набралось четырнадцать человек. Им со стороны советского руководства было позволено привести в порядок форму и даже надеть все награды. В отличии от прочей массы немцев. Те шли расхристанными, в рваной форме, а у кого-то она была не полной. Глядя на эту стройную толпу по большей части нестриженных и небритых оборванцев ни у кого не возникало ни единой мысли, что это победоносная армия, завоевавшая за пару лет почти всю Европу и заставившую дрожать в страхе едва ли не весь мир.

Вместе с немцами по Москве позорным маршем шли многие союзники Третьего Рейха. Шли венгры, румыны, итальянцы, хорваты, нидерландцы и много кто ещё — союзники и сателлиты Германии. Было очень много французов. Также в колонне шли остатки «голубой» дивизии. Испанцы из неё хохорились, старались держать бравый вид. Но даже неискушённому человеку был виден их страх и отчаяние. не такого исхода они ждали, когда шли на службу к немцам.

Слева и справа от колонны шагали бойцы НКВД, вооружённые новейшим оружием. Лёгкими поворотистыми карабинами и новые пистолетами-пулемётами, по удобству превосходящие ППШ. Несъёмные штыки карабинов находились в боевом положении, грозно сверкая начищенной до зеркального блеска сталью, вызывая у пленных инстинктивное желание держаться от них подальше. Но куда больше штыков их до животного ужаса пугал блеск обнажённых шашек в руках советских кавалеристов, что тоже сопровождали колонну.

Впрочем, сильнее всего пленных пугали тысячи советских граждан на тротуарах, на балконах и в окнах домов. Мало кто из них позволял себе что-то выкрикнуть, замахнуться и тем более бросить в колонну камень. Но от тяжёлых взглядов женщин, подростков, редких мужчин немцам и их прихвостням становилось не по себе. Уже через час почти каждый пленный видел в конвое скорее защитников, чем сторожей.

На главной площади города в какой-то момент произошёл небольшой казус. В тот момент по брусчатке шли французы в немецкой форме. Они увидели на трибуне генерала Пети в форме со всеми регалиями. И многие не удержались от выкриков.

— Да здравствует Франция!

— Нас заставили надеть эту форму!

— Мы французы!

— Мы не хотели воевать, это ошибка!

Глядя на всё это на лице генерала вылезла злая гримаса, и он резко сказал, почти выплюнув слова:

— Кто не хотел, тот с нами!

Неожиданно для всех горожан напряжение после марша Позора было невольно снижено видом поливальных машин, которые двигались за колонной и брызгали на брусчатку водой. Поливали чисто символически, так как воды просто не хватило бы. в машинах.

Люди, что ещё недавно сжимали кулаки и катали желваки при виде пленных врагов, стали улыбаться и весело кричать:

— Так их! Правильно! Ещё карболкой после них пролить не мешает!

Глава 29

ГЛАВА 29

Пленение двух видных гитлеровских военачальников ожидаемо привело нашу группу в Кремль на церемонию награждения. Мне и Панкратову дали по Золотой Звезде. У меня она уже третья! Ещё пара таких подвигов и я перещеголяю бровастого генсека из своего будущего, хех-хех-хе. Шучу, конечно. У того по слухам из интернета таких было под четыре десятка. Так что, у бесноватого фюрера фельдмаршалов столько не найдётся. Правда, я еще и где-то от кто-то слышал, что несколько десятков Золотых Звёзд — это просто дубликаты на каждом из вариантов одежды, так как генсек не любил перевешивать награды с пиджака на пиджак.

К награждениям я уже так привык, что в этот раз меня тронула больше встреча со Сталиным и Берией, чем новая медаль из золота на груди. Как уже сказал однажды Ковалёву — слишком они часто на меня сыплются. Не успеваю осознать и переварить.

После обязательного фуршета по окончанию церемонии награждения меня поймал Лаврентий Палыч и попросил отойти в сторону от шума и посторонних взглядов. Хм, попросил. Скорее приказал в вежливой форме с чувством такта и уважения в мою сторону. Личности подобного ранга просят только равных и тех, кто выше над ними. Но это уже так, сторонние мысли и пустая лирика.

Я, нарком и незнакомый мне то ли порученец Берии, то ли новый секретарь покинули банкетный зал и