Второй шанс для Лекаря. Том 5 - Алексей Аржанов

— Да все, барин, — пожал плечами Гришка. — Барон сам всем объявлял, чтоб не трогали.

— Верно. Значит, признак не годится. Второе. Шкаф ломали долотом. Стало быть, человек шёл в кабинет с долотом за пазухой и должен был там побыть один, не вызвав вопросов. Глаша убирает комнаты. Могла?

— Могла. Только с долотом ей куда? Под юбку? — Гришка хмыкнул. — Да и увидят. Девку с тряпкой в кабинете видят, а вот Капитона…

Он осёкся, потому что дошёл до того же, до чего дошёл я.

— А вот Капитона не видит никто, — докончил я за него. — Он топит печи во всём доме. В кабинете печь тоже. Ходит с дровами, с кочергой, с совком, и никому в голову не придёт спросить, что у него в руках и зачем он там. Истопника не видят, Гриша. Он как стены. Такого человека и надо покупать, ежели хочешь иметь глаза в чужом доме.

Гришка молчал и глядел на меня.

— Барин… Выходит, он?

— Выходит, что может быть он, — я остановился у стола. — Сапоги и отлучки — это ещё не долото. Улика мне нужна. Вещь, а не догадка. Иначе я обвиню человека, а он скажет, что сапоги ему тётка отписала, и будет прав, а я буду дурак.

— Так что делать?

— Глядеть теперь за одним. — Я загнул палец. — Куда ходит. Что носит. Где спит и что при нём. И за калиткой глядеть, кто с той стороны приходит. Про Глашу тоже узнай, что за приказчик, только тихо. Влюблённая девка — это одно, а девка на посылках у чужого — совсем другое, и путать их я не хочу.

— Сделаю.

— И ещё одно. Помнишь, Ртищев записывал человека в сером кафтане, что ходил вдоль забора за Рогаткой перед пожаром? Я рассказывал. Кто-то должен носить нашему истопнику серебро и приказы. Один и тот же человек, Гриша, редко меняет кафтан. Увидишь серого у калитки, не подходи, запомни лицо и час.

— Серого… Понял.

— И вот что ещё. — Я поглядел на него в упор. — Ежели он в самом деле тот, кого мы ищем, то долото у него где-то лежит. Такие люди инструмента не бросают, им жалко. Найдёшь долото, найдёшь и всё остальное.

Гришка кивнул, помялся у двери и всё-таки спросил.

— А ежели найду, барин? Хватать?

— Ни за что. Ко мне. Хватать будем вместе, и только когда я скажу.

Он ушёл, а я сел к столу и долго глядел на пакет с сургучом.

У меня на столе лежало приглашение к людям, которым не отказывают. И по этому же дому ходил истопник с долотом. В одну ночь, под одной крышей.

Что ж. Я привык, что жизнь моя здесь не умеет подавать блюда по очереди.

* * *

Утром пакет вскрывали, как барон и велел, при всех и честь по чести.

Семья собралась в столовой ещё до кофе. Пётр Кузьмич сидел во главе стола в парадном сюртуке, надетом, судя по всему, специально ради бумаги. Дарья Гавриловна складывала и раскладывала салфетку. Настя устроилась по правую руку от меня, чтобы читать третьей, но глядеть первой. Сергей стоял у окна, в зелёных очках, потому что утро было солнечное. Готье сидел на своём месте и делал вид, что ему всё это не любопытно, и вид ему не удавался.

Я сломал печать и вынул лист.

Бумага была плотная, с водяным знаком. Почерк канцелярский, безупречный. Я прочёл первые две строки, и дальше глаза мои пошли сами, а голова осталась на первых двух.

— Ну⁈ — не выдержал барон.

Я стал читать вслух.

Лекарю Мариинской больницы Михаилу Алексеевичу Салтыкову, то есть мне, объявлялось, что Её Императорское Величество Государыня Императрица Мария Фёдоровна изволила включить его в число лиц, приглашённых на летний праздник в Павловске, и что о дне и часе ему будет сообщено особо.

Я опустил лист.

Тишина за столом стояла такая, какой в этом доме ранее не бывало.

Первым на моих глазах ожил барон. Он поднялся из кресла, выпрямился во весь свой полковничий рост, открыл рот, ничего не сказал и сел обратно.

— Мать честная… — проговорил он наконец. — Михайло. Ты понимаешь, что это?

— Понимаю, Пётр Кузьмич. Приглашение на праздник.

— Приглашение на праздник! — Барон хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули чашки. — Он понимает! Дарья Гавриловна, вы слышите? Он понимает!

Дарья Гавриловна нас не слышала. Она крестилась, мелко и быстро, и глаза у неё были мокрые.

А я между тем и правда понимал, и пожалуй, лучше барона, потому что знал эту женщину не только по здешним разговорам, но и по учебникам истории своего века.

Мария Фёдоровна. Вдова императора Павла и мать нынешнего государя — это я знал твёрдо. Хозяйка Павловска, самая влиятельная женщина империи, перед которой сын, сказывали, до сих пор вставал, когда она входила. И она же хозяйка всего того, что здесь называли богоугодными заведениями. Воспитательные дома, приюты, вдовьи дома, больницы.

В том числе больница для бедных на Литейной. Моя Мариинская.

— Она ведь сама по больницам ездит, — негромко сказала Дарья Гавриловна, отняв руку от груди. — Мне сказывали. Сама ходит по палатам, сама в воспитательном доме сирот смотрит, кто как одет и что ест. Другая бы послала, а она сама. Такая государыня, Михайло Алексеевич, второй такой нет.

Вот и весь ответ на вопрос, над которым я ломал голову у Хвостовой.

— Пётр Кузьмич, — сказал я. — Мариинская больница чья?

— Известно чья. Её. Она её и ставила. — Барон осёкся и поглядел на меня. — Погоди… Ты думаешь…

— Я думаю, что ей докладывают о её заведениях. И что кто-то доложил ей о столбцах и о дворе за Рогаткой. Не за красивые глаза меня туда вписали, а за работу. И это, признаться, мне куда приятнее.

— За работу… — Барон покачал головой и вдруг рассмеялся, коротко, счастливо. — Слыхали? Лекаря ко двору за работу зовут. Дожили! При матушке Екатерине я двадцать лет прослужил и ко двору на праздник званым не был ни разу. Ни разу, Михайло! А ты у меня за столом да алебастром пахнешь, и тебе нате. — Он повернулся к сыну. — Сергей! Что стоишь? Чествуй его, он теперь придворная особа!

—