Второй шанс для Лекаря. Том 5 - Алексей Аржанов

Бутурлин шутил, разумеется, не со зла. Просто таков он человек. И именно так он меня хвалит и радуется за меня.

— Ничего, притрёшься. — Барон вдруг посерьёзнел и понизил голос, что случалось с ним не чаще солнечного затмения. — Ты только пойми, Михайло, куда идёшь. Павловск — это не гостиная Хвостовой. Там за каждым словом слушают трое, и всякий из троих доложит своему. Скажешь лишнее, вспомнят через десять лет. Промолчишь, когда надо сказать, тоже вспомнят. Там надобно быть ровно тем, кто ты есть, и ни на волос больше. Лекарь. Умный. Знающий себе цену. Вот и всё.

— Постараюсь, Пётр Кузьмич.

— Постарайся. Я, признаться, за тебя боюсь больше, чем за себя боялся при Очакове.

Настя наконец получила лист, третьей, как уговаривались, и читала его так, как читают письма, которых ждали год. Губы у неё шевелились. Дочитав, она поглядела на меня, и в этом взгляде было столько всего разом, что я предпочёл его не разбирать.

— Летний праздник в Павловске, — проговорила она вполголоса. — Михайло Алексеевич. А там иллюминация будет?

— Будет, — сказал я. — Обязательно будет.

Семья зашумела, и под этот шум я поднялся и отошёл к окну, где стоял Готье.

Он глядел на улицу и на моё приближение обернулся с готовностью человека, который ждал этого подхода.

— Лука Осипович. У меня к вам вопрос, и я задам его прямо, потому что кривить с вами не умею, — говорил я тихо, чтобы никто не слышал. — Куда вы ходите по вечерам?

Готье не удивился. Он поглядел на меня спокойно, и по глазам его я увидел, что вопрос этот он понял до конца, вместе со всем, что за ним стояло.

— По вторникам и пятницам даю уроки в двух домах на Литейной детям, которых родители желают учить французскому у француза, а не у немца. По субботам вечерня у святой Екатерины на Невском, там служат по-нашему. А после вечерни партия в шахматы у одного старика-часовщика с той же Невской, он бьёт меня, как мальчишку, и я всякий раз надеюсь на реванш. Всё это, мсье, проверяется за один вечер. А письма, что я получаю, лежат у меня в столе, все до единого, и вы можете прочесть их хоть нынче.

— Не надо показывать. — Я выдержал его взгляд. — Спросить я был обязан. Спрашивать по второму разу не буду.

— Я это знаю, — просто сказал Готье. — Потому и ответил.

Он опять повернулся к окну, а я постоял рядом ещё с минуту, и молчание это было, пожалуй, лучшим разговором за всё утро.

Мы поняли друг друга без слов.

* * *

В четверг я усадил Сергея у окна в моей комнате, лицом к свету, и велел снять очки.

Рубец шёл у него через бровь и верхнее веко наискось, и за те недели, что я его не трогал, он сделал ровно то, что рубцы делают всегда, и что я знал по сотне швов своего века. Из багрового стал бледным. Из твёрдого валика стал мягкой полоской.

— Закрой глаза. Оба.

Он закрыл. Я поднёс ладонь и поглядел на волосок белка, который прежде оставался открытым между веками.

Волоска почти не было.

— Открой. Гляди на меня. Теперь вверх. Вниз. Зажмурься крепко.

Я оттянул веко, посмотрел роговицу на свет. Чистая, блестящая, ни пятнышка. Всё, чего я боялся ранее, обошло его стороной.

— Ну? — Сергей глядел на меня снизу, и лень в его голосе не обманула бы и ребёнка. — Долго ещё щуриться?

— Слушай меня. — Я сел напротив. — Рубец созрел. Он мягчает, и веко за ним доходит, но не само. Ему надо помочь. Всякий день, утром и вечером, разминать рубец пальцем с маслом, вот так, от брови вниз, мягко, четверть часа. Жмуриться по сто раз кряду, как от ветра в лицо. На ночь мазь и лёгкая повязка, чтобы глаз не сох во сне. И через месяц я не найду, куда тебе очки надевать.

— А в Павловск?

В Павловск Бутурлиных позвали точно так же, как и меня. Это выяснилось почти сразу же после того, как я зачитал своё письмо. Вот только, подозреваю, на бал Пётр Кузьмич возьмёт только старших членов своей семьи. Жену, Сергея и Настю.

— А в Павловск при свечах, без очков. Я сам когда-то поклялся, что при свечах можно. Клятвы я держу, — пояснил я.

Сергей помолчал, глядя в окно. Потом улыбнулся, и это была первая настоящая улыбка, какую я видел у него с той минуты, как он воротился с войны.

— Ты ведь тогда боялся за мой глаз сильнее, чем показывал, — сказал он. — Я видел.

— Боялся. Опасность была. Я её отвёл.

— Знаю. — Он кивнул. — Оттого и не спорю.

Я взял склянку с маслом и стал показывать ему, как разминать рубец. Пальцы мои шли по мягкой полоске от брови вниз, и Сергей сидел с закрытыми глазами, и, может быть, именно потому, что глаза были закрыты, он заговорил.

— Знаешь, Михайло, о чём я никому не говорю? Отцу не говорю, матери не говорю, Насте тем более.

— Скажи мне.

— Не про бой. Про бой все спрашивают, и о нём я рассказываю, это легко. Туман, картечь, конница, всё как в книжках о старых войнах. — Он усмехнулся с закрытыми глазами. — Про марш не спрашивает никто. А марш был хуже боя. Мы шли назад по чужой земле, и раненых везли на телегах, и на всякой ночёвке кого-нибудь оставляли. Не мёртвого. Живого. Кто до утра не доедет, того кладут у избы, и хозяину полтину, и дальше. Я Антона Ртищева на такой ночёвке не отдал. Мне велели, а я не отдал. Не смог.

— Я это знаю. И не зря. Выжил человек, и хорошо. Можешь гордиться своим решением.

— Знаешь. А что я после этого думал, не знаешь. — Он открыл глаза. — Я думал, что назад не пойду. Ни за что. Хватит. А потом мы дошли до своих, и я увидал, как наших ставят в строй, кто может стоять, и как они стоят. И понял, что пойду. Снова.

— Почему?

— Потому что ежели мы не пойдём туда, они придут сюда. — Сергей сказал это так просто, как говорят