Второй шанс для Лекаря. Том 5 - Алексей Аржанов

про погоду. — Вот на эту улицу. К отцу в кабинет. К Насте, к братьям моим младшим. Я видал, как они идут, Михайло. Не остановишь их там, они будут здесь. Другого выбора у нас нет, и никто нам его не даст.

Я разминал рубец и молчал. Что я мог ему ответить? Я знал, чем кончится эта война и следующая, знал про Тильзит и про Москву, и знания этого во мне было столько, что от него болели зубы. И ничего из этого я не мог сказать вслух.

Мог я одно. Своё.

— У меня своя война, Сергей, — сказал я. — Не героическая. Моя война, чтобы вас оттуда возвращалось больше. Чтобы на той ночёвке у избы оставляли не троих, а одного. Чтобы спасение Антона Ртищева было не чудом, а правилом.

— Вот об этом я и хотел сказать. — Сергей отвёл мою руку и поглядел на меня уже без всякой лени. — Ты помнишь, как учил меня на подушке? Закрутку выше раны, перевязку через день, кипятить тряпки?

— Помню.

— Так вот. Когда я вязал Антону ногу, надо мной смеялись. Весь обоз смеялся, и полковой лекарь первый. А через месяц, в лазарете, я видал, как он вяжет мою закрутку другому. Молча, не глядя на меня. И кипятит. — Сергей помолчал. — Я нынче получил письмо от товарища из полка. Пишет, что закрутку эту вяжут теперь все, и в ротах велено носить при себе ремень и палку для неё. Прозвали как-то по-своему, я даже не понял как. Твоего имени там никто не знает, Михайло. А руки твои уже там.

— Ремень и палку, — повторил я. — В ротах. Это ты не шутишь?

— Какие шутки. Письмо покажу.

У меня на секунду перехватило дыхание.

Одна выученная рука. Одна закрутка на подушке, в барской гостиной вечером, между чаем и партией в шахматы. И вот она разошлась по обозу, а из обоза по полку, и никто не знает, откуда она взялась. И это, пожалуй, единственный правильный способ менять историю.

Не громом. Руками.

— Тогда вот что, — сказал я. — Готовь глаз к осени. Я тебе его сделаю целым, и это будет моя часть. А твоя часть будет там. И чтобы ни одного человека у избы не оставил.

— Ни одного, — ответил Сергей и надел очки.

* * *

Долото Гришка принёс мне через три дня вечером, завёрнутое в тряпку.

Он положил свёрток на стол и развернул молча. Долото было узкое, столярное, с деревянной ручкой, тёмной от ладони. На жале у самого края шли две свежие зазубрины.

— Не тронул, барин, как вы велели. Да он его перепрятывать начал, я и побоялся, что унесёт. За поленницей в дровяном сарае нашёл, — сказал Гришка. — В самом низу, где дрова прошлогодние, их до зимы никто не трогает. И вот ещё.

Он вынул из-за пазухи вторую тряпицу, поменьше, и высыпал передо мной серебро. Рублей десять, целковыми и полтинами.

— А это откуда? — спросил я.

— Там же лежало. Истопник, барин, столько серебром в руках не держал отроду. Я у Матрёны спросил, сколько ему платят. Он это за полгода не выслужит.

Правильно сделал. Приказ мой был про человека, а не про железо.

Я взял долото и подошёл к шкафу, где хранилась наперстянка.

Щепки от дверцы шкафа лежали у меня в ящике с той самой ночи, когда я нашёл шкаф взломанным. Я собрал их тогда не думая, по привычке лекаря не выбрасывать ничего, что может пригодиться. Три щепки и кусок замочной петли с царапиной.

Царапина на петле легла на зазубрины жала, как ключ ложится в замок.

Всё. Гадать больше было нечего.

— Он, — сказал я. — Капитон.

Гришка выдохнул, и мне было слышно, что воздух этот он держал три дня.

— Брать, барин?

— Брать. Только не за руку с долотом — оно уже у нас, а за руку с делом, — я сел и стал думать вслух, потому что Гришке надо было понимать, что мы делаем. — Гляди сюда. Печи в июне не топят. Истопнику в кабинете делать нечего. А он туда ходит, ты сам сказал, третьего дня ходил и вчера. Стало быть, у него в кабинете ещё осталось дело, и дело это не наше, а хозяйское. Тех, кто платит серебром.

— Какое дело?

— Не знаю. Но хочу знать. Оттого брать будем в кабинете ночью, когда он придёт за своим делом. Возьмём с делом в руках, и тогда он у нас не отопрётся ни от долота, ни от серебра, ни от того, кто ему это серебро дал.

Дальше оставалось одно, и я пошёл к Сергею.

Он сидел у себя с книгой, очки лежали рядом, при свечах, как ему было дозволено, и по тому, как быстро он поднял голову, я понял, что вид у меня был соответствующий.

— Мне нужен человек с холодной головой и крепкими руками, — сказал я. — Нынче ночью, в доме твоего отца, у дверей кабинета. Никого не убивать, никого не ранить. Стоять и не выпустить.

Сергей закрыл книгу.

— Кого?

— Скажу на месте. Сейчас скажу одно. Это тот, кто травил барона.

Сергей поднялся так, что стул отъехал к стене.

— Веди.

После мы оказались в кабинете Петра Кузьмича.

Мы с Гришкой сидели в тёмном углу за шкафом, тем самым, с починенной дверцей, и ждали. Сергей стоял за дверью в коридоре, я не слышал его и не видел, и это было хорошо, потому что и тот, кого мы ждали, не услышит тоже.

Часы в столовой пробили час. Потом два.

Гришка рядом дышал ртом, стараясь потише, и всё равно я слышал каждый его вдох. Один раз он тронул меня за рукав и шепнул, что ноги затекли, и я шепнул ему в ответ, что у больных на столе ноги затекают сильнее, и он замолчал, кажется, обидевшись.

Я думал о том, что делаю. Ловлю человека в доме, который мне не принадлежит, руками сына хозяина и его слуги, а самому хозяину не сказал ни слова. Барона я щадил, сердце его я слышал каждый вечер и знал ему цену. Но щадить и обманывать — разное, и утром мне предстояло объяснять разницу.

А ещё я думал о Сергее за дверью. Первое его дело в этом