Второй шанс для Лекаря. Том 5 - Алексей Аржанов

доме после войны, и дело поганое, домашнее, славы в нём ни на грош. Он взялся за него, не спросив ни о чём, и я отметил себе, что человек этот стал совсем другим за одну зиму.

Дверь отворилась тихо.

Капитон вошёл со свечой, прикрывая её ладонью, и я впервые за все эти месяцы разглядел его как следует. Мужик лет сорока пяти, невысокий, с покатыми плечами, с лицом настолько обыкновенным, что взгляд с него соскальзывал.

Мимо печи он прошёл, не взглянув.

Шёл он к столу барона. Как раз туда, где я недавно положил бумаги Петру Кузьмичу. Всю информацию о нашем с ним общем деле. И я почувствовал, как рядом со мной напрягся Гришка.

Капитон поставил свечу и, стоя ко мне вполоборота, полез за пазуху. Вынул склянку, маленькую, тёмного стекла, и сложенный вчетверо лист.

И тут я понял всё разом, до последней подлости.

Травить и красть тут никто не собирался. Склянку несли подложить. В моих бумагах должна была найтись склянка с эфиром, а при ней лист с мерой и с записью, кого и когда усыпляли, писанный, надо думать, почерком, похожим на мой. И найтись она должна была в назначенный час, когда прикажут. Накануне Павловска. Или в Павловске, ежели там кто-то нашепчет, что лекарь Салтыков усыпляет людей неведомыми составами и держит записи в чужом кабинете.

Управа неведомых составов не жалует, и Виллие велел мне молчать до времени. А тут бумага, которую я показывал барону. От такого я не отбрехаюсь уж точно.

Капитон выдвинул ящик стола, свеча стояла у самой склянки. Ждать дальше я не мог. Пары эфира вспыхивают от огня через пол аршина, и перед работой с Тарасом я выносил из комнаты все свечи до единой. А тут открытый огонь был в вершке от пробки.

Я ступил из тени.

— Свечу убери, Капитон. Немедля.

Он обернулся так резко, что свеча качнулась. Лицо его, впервые за все месяцы, перестало быть неприметным, и я прочёл на нём всё сразу, и страх, и понимание, и ту особую злобу загнанного человека, которая опаснее любой другой.

Капитон поглядел на меня. На Гришку, выступившего сбоку. На дверь, за которой стоял Сергей.

— Не подходи, барин, — сказал он тихо, и голос у него оказался неожиданно высоким. — Не подходи, слышь.

— Никто к тебе не подойдёт. Поставь склянку и сядь. Разговор у нас будет долгий, и лучше тебе начать его первым, покуда я добрый.

К двери Капитон не побежал.

Склянку он выронил, и она откатилась под стол, к самой ножке. Это я отметил первым, и это была единственная хорошая новость. Затем схватил свечу и метнулся к печи. Рванул дверцу топки, швырнул в чёрное нутро свой лист, а следом сгрёб со стола всё, что лежало под рукой: мои листы, мои столбцы, тетрадь с алебастром — и сунул туда же, ткнул в бумагу свечой.

Сухая бумага в холодной печи вспыхнула сразу, всем ворохом.

И вспыхнула сильнее, чем он сам мог себе представить.

Глава 17

Печь в июне стоит с закрытой вьюшкой. Тяги в ней нет никакой.

Я понял это на долю секунды раньше, чем Капитон, и оттого сразу же отступил, а он этого сделать не успел. Огонь, которому некуда было уйти в трубу, вырвался из топки в комнату, разом, с гулом, и вместе с ним в кабинет ударил дым. Капитон отшатнулся с воплем, закрыв лицо руками, и свеча выпала у него из пальцев.

— Сергей! — крикнул я.

Дверь распахнулась. Сергей влетел в кабинет, не спрашивая меня ни о чём, увидал горящую печь и человека у неё и сделал то, что обещал. Коротко и ловко, крови я не увидел. Капитон даже не понял, откуда взялся пол, на котором он вдруг оказался лицом вниз с заломленной за спину рукой.

— Гришка, воды! Всё, что найдёшь!

Гришка уже гремел в коридоре.

Я сорвал со стола зелёное сукно, скинув с него подсвечник и чернильницу, и ударил им по огню в топке, сбивая пламя. Бумага горит быстро и гаснет быстро, ежели ей не давать воздуху. Я бил сукном, покуда из топки не пошёл вместо пламени густой белый дым, и потом ещё, для верности.

Дым стоял в кабинете такой густой, что резало глаза. Я распахнул окно, и ночной воздух пошёл внутрь, а дым наружу, тяжело, неохотно.

Гришка вбежал с двумя вёдрами, и первое я велел ему лить в топку, а второе поставить и не трогать.

— Всё? — спросил он, тяжело дыша.

— Всё.

Я оглядел кабинет. Опалённое сукно на полу. Мокрая чёрная каша в топке, в которой уже нельзя было разобрать, где мои столбцы, где тетрадь с алебастром, а где бумаги общества, что я недавно отдавал барону. Опрокинутая чернильница. И Капитон под коленом Сергея, который держал его как преступника и не выказывал ни малейшего намерения отпускать.

А в дверях стоял барон.

В халате, со свечой, с саблей в другой руке, которую он, как я догадывался, снял со стены по дороге. За его спиной толпилась вся дворня, и над плечом у него белело лицо Дарьи Гавриловны.

Пётр Кузьмич осмотрел кабинет. Печь. Сукно. Сына на полу с человеком под коленом. Меня у окна.

— Михайло, — сказал он очень тихо, и я предпочёл бы, чтоб он кричал. — В моём доме. Ночью. Пожар, драка, мой сын на полу. Мне ни слова не сказали… Да что тут у вас творится⁈

Дворню он выгнал одним движением руки, и я вздохнул свободнее. Дарья Гавриловна осталась, и он не стал с ней спорить. Она глядела на Капитона так, как, по моему разумению, смотрят на вещь, которая двадцать лет стояла в углу и вдруг оказалась чужой.

Объясняться я стал сразу, потому что откладывать такие разговоры до утра значит проиграть их.

— Не сказали мы вам, Пётр Кузьмич. Это правда. — Я шагнул от окна и встал так, чтобы он видел меня, а не дым. — А теперь послушайте, почему. Этот человек, — я кивнул на Капитона, — подменил вам склянку с наперстянкой. Он вас травил. И приходил в кабинет снова, чтобы подложить в бумаги улику. Я знал это со вчерашнего вечера наверняка и хотел взять его с делом в руках, потому что без дела в руках он бы отперся, а вы бы держали в доме лазутчика ещё